Я почти сказал «не один, у меня мать была». Слова уже сложились, стояли на выходе. Но я не сказал. В настоящее время это был не тот разговор, это – когда‑нибудь потом, когда мы снова окажемся за столом с остывшим кофе.

– Геннадий, а где вам было бы удобно встретиться? – очень тихо уточнил он.

– В том же месте. – Голос у меня вышел немного сипловатый, я кашлянул в кулак. – Предлагаю там же.

Он выдохнул. Длинно, очень медленно, сквозь нос.

– Да, Гена. Конечно. Когда удобно?

– На выходных. Давайте в субботу. В три?

– Буду.

Мы положили трубки почти одновременно – ни «до свидания», ни «ну, пока», ничего. Просто закончили разговор, и в этом было что‑то по настоящему правильное, как мне кажется. Ритуальное прощание – это для чужих людей. А вот так, без финала – это как бы и не конец вовсе.

Я сидел на ступеньке ещё, наверное, минут пять. Смотрел на тёмный, серый март, на постепенно тающий снег, на следы у порога.

Девяносто девять и девяносто семь сотых.

В прошлой жизни я получил однажды довольно подробный отчёт по аудиту одной исторической сделки – там вероятность успешного закрытия оценивалась в 97,3 %. Я тогда ещё сказал юристу, что это хорошая цифра, почти гарантия. Юрист ответил – Максим Петрович, «почти» и «гарантия» – это абсолютно разные слова. Я не слушал. Сделка тогда, кстати, закрылась очень плохо.

Тут разных слов не было. Девяносто девять и девяносто семь сотых – это, в общем‑то, он. Биологический. Дмитрий Андреевич с его старыми часами, с небольшим серебряным кольцом без камня, с этим тихим голосом.

Я встал, снег под ботинком то ли хрустнул, то ли хлюпнул, развернулся и зашёл обратно в бокс.

Чайник закипел, выключился, я аккуратно залил кипяток в кружку и поставил заварку настаиваться. Чай был самый обычный, пакетиковый, Гринфилд с бергамотом, ничего особенного, но довольно крепкий, если дать минуты три‑четыре постоять. Стоял, смотрел на пакетик, который медленно тянул за собой рыжее, тёмное облако, и тут в голове что‑то легонько щёлкнуло. Ну, как это бывает, когда вспоминаешь что‑то очень важное ровно в тот момент, когда уже почти успел расслабиться.

Восьмое марта. Послезавтра.

Я взял в руку кружку, сел к столу. Ладно. Романов – суббота, «Берёзка». Восьмое – воскресенье. Значит, нужны подарки. Минимум два. Бабушка и Лера.

Про одну знакомую из Дубков я подумал ровно три секунды и закрыл эту тему сразу же. Даже небольшой букет принесёшь – и всё, ты уже, в конечном итоге, сосватан, это будет призыв к действию, как красная тряпка. В общем, меня из Дубков уже не отпустят. Нет, спасибо.

Открыл ноутбук, сделал небольшой глоток чая и поставил кружку рядом.

Бабушка. Что же подарить бабушке?

Духи, конфеты, шали – ну это совершенно нормально, это всегда нормально, но как‑то просто не про неё. Я смотрел в экран и тут что‑то само по себе всплыло – не мысль даже, а вот прямо довольно чёткая картинка.

Мне лет пять. Может, шесть, точно уже не помню. Лето, середина дня, очень жарко, у меня на ногах сандалии на застежке и этот характерный летний загар тонкой полосочкой – там, где ремешок. Бабушка у забора, в синем, немного выцветшем переднике поверх платья и в цветном платке крест‑накрест, хотя жара стоит нешуточная. Руки по локоть в земле, она что‑то там постепенно подсыпает к корням, ладонями медленно разравнивает. Я подошёл и стал смотреть, потому что больше делать было нечего, а взрослые – они всегда делают что‑нибудь довольно интересное, если долго за ними наблюдать.

Три куста. Большие, пышные, округлыми шарами. Один розоватый, такой нежный и светло серый почти у основания. Другой тёмный, почти синий. Третий белый‑белый.

– Бабуль, это что.

– Гортензия. Её любить надо, тогда и цвести будет.

Она в то же время не обернулась, только стряхнула тёмную землю с ладоней. Я тогда просто кивнул и решил, что это какое‑то дерево. Дерево называется гортензия. Взрослые всё усложняют – дерево и дерево, чего там. Оказалось – куст. Ну и ладно, зато запомнил же. Вот прямо сейчас – через тридцать с лишним лет, через чужое тело и чужую, постепенно тускнеющую память – всё равно помню: платок, тёмная земля под её ладонями и эти пышные шары у забора. В итоге всё самое важное так и остаётся где‑то там, в маленьких и незаметных деталях.

Открыл Авито. Тула, саженцы гортензии.

Нашел довольно быстро. Какая‑то женщина из Щёкина продавала три сорта – крупнолистная белая, садовая розовая, ещё что‑то с очень длинным названием. Написал, договорились быстро. Оплатил сразу, чтоб восьмого утром забрать по дороге. Ну как под дороге – двадцать километров от Тулы, ну да ладно.

Потом нашёл мастера – плетёная садовая мебель из лозы, занимается под заказ, но есть кое‑что и в наличии. Кресло‑качалка. Я секунд тридцать смотрел на фотографию – аккуратное, красивое, не безвкусица, не пластик под дерево. Написал, договорились на утро восьмого, тоже заранее оплатил. Отлично. Бабушкин вопрос полностью закрыт.

Теперь Лера.

Вот тут я завис над клавиатурой и с сожалением понял, что у меня нет ни одной внятной идеи. Буквально ни одной. Что дарят женщине, у которой всё есть? Причём не просто всё, а то самое хорошее «всё» – не из обычного супермаркета и не с маркетплейса, а с нормальным вкусом и с нормальными деньгами. Цветы она себе сама купит, не вопрос. Вино – сама выберет лучшее. Украшения – ну вот нет, это слишком, мы полтора месяца только знакомы, а не два года. Книга? Тут же тоже дело вкуса. Парфюм – надо знать, что носит, а я при ней был, наверное, раз пять и каждый раз запоминал одно и то же: что‑то цитрусовое, тёплое, не тяжёлое. Больше ничего конкретного в голове так и нет.

О привычках и хобби я вообще почти ничего не знаю – мой косяк, надо было ненавязчиво спрашивать. Подарки Марго выбирал мой помощник или та просто говорила, «Котик, там есть деньги на карте?» И все, вопрос закрыт.

Я откинулся на спинку стула, уставился в потолок.

Лера. Ну же.

Придумал я уже дома, ближе к одиннадцати. Сидел смотрел в ноутбук и как‑то само постепенно пришло. И как по мне, очень правильное.

Зашёл на сайт, купил.

Потом сидел и думал – а это правильно? Оценит ли?

Закрыл ноутбук.

Завтра ещё надо обязательно купить что‑нибудь приличное из одежды. Без фанатизма, но человеческое.

Я погасил свет в комнате. Гортензия, кресло‑качалка, сюрприз для Леры. Негусто, зато от души.

Достал телефон, набрал Леру. Та ответила почти сразу.

– Привет, Гена! Позвонил пожелать спокойной ночи?

– Привет, Лера. Ну, почти.

– Почти?

– У тебя на восьмое марта после обеда есть какие‑то планы?

– Ну… еще минуту назад не было, но сейчас предполагаю, что уже есть⁈

Я рассмеялся, она тоже.

– Вот и отлично. Ты в Москве будешь или в загородном?

– Не, не хочу в городе быть, в доме буду.

– Хорошо, я тогда в 17:00 заеду.

– Договорились. Ген… К чему быть готовой?

Правильный вопрос.

– Выход в люди. Нарядная, но в меру.

– Не признаешься, значит, да? Ну хоть скажи – кушать предварительно не стоит?

– Эммм… как раз наоборот, голодной лучше не быть.

– Хм, заинтриговал. Тогда… А давай тогда приезжай чуть раньше – перекусим, как раз повар обед приготовит к трем.

– Договорились.

– Спокойной ночи, Гена.

– И тебе спокойной ночи, Лера.

Толяну я позвонил буквально сразу после завтрака, не откладывая это дело в долгий ящик. Объяснил коротко и предельно ясно: придёт пацан, Миша, тот самый, что заходил совсем недавно. Пусть метёт, убирает, подаёт – а там, по ходу, смотри сам. Если руки из правильного места растут, тихонько так натаскивай на механику. Пацану нужно помочь, завлечь, а то в компании неправильные суется.