– Да, решилось там всё само – поставщик взял на себя обязательства по выплате неустойки из‑за задержки товара.

– То есть всё уже нормально?

– Да, я узнала об этом, как арендодатель тот пришел.

Потом Лера рассказывала, что её подруга Маша – не помощница, а другая Маша, которая «давно Маша», – хочет её познакомить с каким‑то голландским инвестором, и Лера не знает, как отказаться.

– А ты откажись, – сказал я. – Просто: «Спасибо, не надо».

– Ага. Ты Машу плохо знаешь, – фыркнула она. – Она же не отстанет.

– Ну тогда скажи, что у тебя уже есть… кто‑то.

На её конце повисла пауза. Короткая, на полтора удара сердца.

– А есть? – спросила она тихо.

– Не знаю, Лер. – Я смотрел в тёмное окно кухни. – Мне кажется, что есть. Но это тебе решать.

Она помолчала ещё секунду.

– Есть, – сказала она просто. – Ладно, Петров. Иди уже спать. А то уже глаза слипаются, а завтра рано вставать.

Мы помолчали ещё чуть‑чуть, уже не наполняя эту тишину словами. Просто слушали друг друга через сто километров.

– Спокойной ночи, Гена.

– Спокойной, Лер.

Я положил трубку и посмотрел на экран. Мы проговорили час.

К четырём утра я всё‑таки заставил себя лечь. Диван скрипнул подо мной знакомо – он всегда скрипел в одном и том же месте, но новый топпер делал своё дело: поясница уже не кричала и тело погружалось в какое‑то ровное и мягкое тепло.

Я натянул одеяло до подбородка и повернулся на бок.

В голове крутились два образа. Наташа и Лёша у подъезда – её рука в его. И Лера на том конце трубки, которая держала телефон и десять минут решалась, звонить или нет. Два мира, две пары. А суть одна: люди друг другу нужны. И молчание между ними иногда дороже слов.

Глаза закрылись сами.

«Диагност» перестал быть местом, куда люди заглядывают из любопытства. Теперь к нам ехали, записавшись за три‑четыре дня, а то и за неделю.

Я стоял у входа в бокс с утренней чашкой чая и смотрел, как Толя принимает уже третью машину за утро. Это был Ford Focus, хозяйка – женщина лет сорока в зимней куртке. Она объясняла Толяну что‑то про «стучит слева снизу, когда на кочке», и Толян кивал с тем выражением, которое у него бывает, когда он уже всё понял, но даёт человеку выговориться.

Я зашёл в бокс. Толя крутился под машиной, а женщина отошла в сторону позвонить.

– Толь, – сказал я тихо. – Ты зашиваешься. Седьмой день подряд ни одного свободного часа. Ты вчера до полвторого ночи «Пассат» доделывал, потому что обещал кому‑то там.

Я посмотрел на него. Под глазами у Толяна залегли те же тени, что я видел у Гены в зеркале в первые недели после переселения. Он тянул лямку на чистом упорстве, а это ресурс невосполнимый.

– Ну я ж справляюсь, – буркнул он.

– Толя, – сказал я, и в голосе у меня прорезались интонации Макса. – Слушай сюда. Или ты сегодня вечером сбрасываешь мне три кандидатуры на помощника, или я сам найду, а ты будешь с ним работать. Выбора у тебя нет.

Он моргнул.

– Ген, я…

– Помощник. Можно приходящий. Можно на полставки. Можно студент из колледжа – хоть старшекурсник, хоть выпускник. Главное – руки и голова. Обучишь за месяц, оформим испытательный срок, дам ему нормальную зарплату. Не будет тянуть – попрощаемся. Но без помощника ты у меня уже через две недели ляжешь, и работать будет некому. Я так не хочу.

Толя долго молчал. В его ауре я увидел сложную смесь: благодарность, смущение, и где‑то под ними – облегчение, которое он пытался скрыть.

– Есть парень, – сказал он наконец. – Сосед по гаражу моего тестя. Серёжа. Ему тридцать два, отслужил, закончил колледж по автомобилям. Руки толковые, голова на месте. Только тихий очень.

– Тихий – это хорошо. Тащи его завтра.

– Ладно.

Он кивнул и отвернулся к «Фокусу».

* * *

Отзывы множились сами собой, без моего участия. На «Яндекс. Картах» у «Диагноста» стояло тридцать два отклика и рейтинг 4,9. Последние восьмёрки спустили только потому, что кому‑то показалось, что я «слишком резко разговариваю по телефону». Ну, резко и резко, Бог вам судья. В «Авито» было восемнадцать отзывов – там люди писали длиннее, с фотографиями и сравнениями.

А в «Серпухов Онлайн» жила целая ветка «Кто был в „Диагносте“? Делимся опытом», там Оля постаралась и даже отвечала вежливо на комментарии.

Чуть позже, Оля выложила пост, который мы с ней обсудили ранее по телефону. Короткое видео – минута двенадцать. Толя стоит у верстака, на ладони у него лежат две прокладки и пара сальников. Говорит просто, своим обычным неторопливым голосом:

«Клиент приехал, говорит, мол, сказали: рулевая рейка под замену, двадцать две тысячи деталь плюс двенадцать работа. А её, бывает, достаточно перебрать. Ремкомплект – тысяча рублей. Работа – три с половиной. Это не всегда возможно, но почти всегда стоит попробовать. Считайте разницу сами».

За двое суток видео набрало три тысячи просмотров. Для Серпухова это был тираж.

Про Дроздова я узнавал по обрывкам.

Панкратов, встретивший меня в пятницу в кафе у ЦОДД, рассказал, что в администрации «какая‑то вялая тишина» – Олег Константинович второй раз подряд пропустил комиссию по дорожному хозяйству, что раньше никогда не делал. Толя, заехавший за запчастями к бывшему знакомому из «Драйв‑Сервиса», вернулся с новостью, что у них в сервисе тишина, клиентов стало меньше, мастер‑приёмщик обзванивает постоянников и предлагает скидки.

– Двадцать процентов, Ген, – хмыкнул Толя, устраиваясь на ящике у верстака. – Им никогда не давали скидок. Принцип был – «мы держим цену, клиент никуда не денется». А теперь обзванивают.

– Пусть обзванивают, – хмыкнул я.

Вечером позвонил Герман Аркадьевич. Его голос в трубке был всё такой же ровный и размеренный, с той неторопливой оттяжкой, которая присуща людям, умеющим молчать в нужный момент.

– Геннадий, – сказал он. – По Лосеву есть подвижки. Следователь запросил у «Драйв‑Сервиса» документы о его трудоустройстве. Они предоставили – табель, трудовой договор, приказы. Теперь связь между ним и компанией подтверждена официально. Это означает, что Дроздов как директор и учредитель формально несёт ответственность за действия сотрудника. Пока – как работодатель, но это только первая ступень.

– А Семён?

– Семён отрицает. Говорит, Лосев действовал по собственной инициативе, чтобы выслужиться. Но подписка о невыезде продлена. Следователь не торопится, и это хорошо – он копает. Я даю ей материалы дозированно: сегодня – один документ, завтра – видео, послезавтра – запись разговора. Она видит, что у нас позиция подготовлена, и работает спокойно.

– Дроздов что‑нибудь предпринимает?

Ройтман коротко хмыкнул – это был у него такой смех.

– Его адвокат звонил мне сегодня днём. Прощупывал почву насчёт мирового соглашения. Спросил, «на что согласен ваш клиент». Я ответил: «Мой клиент открыт к диалогу, но только после публичного признания».

Я чуть не поперхнулся чаем.

– Публичного признания? Там уголовка, Герман Аркадьевич!

– Геннадий, вы же понимаете, что это переговорная позиция. Никто не ждёт, что Дроздов лично выйдет с повинной. Но, озвучивая такие требования, мы заставляем их раскрыть свою. А дальше по обстоятельствам.

– Понял, спасибо.

– Я делаю свою работу, Геннадий. Очень хорошо оплачиваемую, позволю себе напомнить.

– Кстати об этом. Куда вам перевести?

Пауза.

– Геннадий, вы же не спрашивали суммы моего гонорара.

– Не спрашивал. Но работаете вы не бесплатно, а я не люблю быть должен. Реквизиты и сумму скиньте в смс.

– Хорошо, – после короткой паузы сказал он. – Скину.