– Стоим мы в ряду, – голос её стал тише и глуше. – Холодно, ветер пробирает. А он, воробышек, стоит нахохлившийся, нос красный, куртка на два размера больше – с соседского плеча донашивал. Стыдно ему было, видела я. Пацаны знакомые мимо бегут, смеются, а он глаза прячет, но стоит. Торгует. Каждую копейку в кулаке зажимает. Мы тогда на ботинки заработали. И даже на «Сникерс» ему хватило. Он его пополам разломил – мне половину суёт…

Я опустил глаза, рассматривая чаинки на дне кружки. Тот «Сникерс» был вкуснее всех устриц и фуа‑гра, которые я сожрал за последние пятнадцать лет. Именно там, на грязном асфальте тульского рынка, сжимая в руке мокрые, пахнущие медью монеты, я поклялся себе, что больше никогда не буду бедным. Что выгрызу у этого мира всё, что он задолжал моей семье.

– Золотые у него руки были, – вздохнула Зинаида Павловна, возвращаясь в настоящее. – И сердце доброе, хоть и ершистый рос. Всё с речки тащил… «Бабуля, смотри какие!». А там карасик, меньше ладошки, трепыхается. Но гордый! Будто акулу поймал. Я их сначала в муке обваливала, с крупной солью, а потом уже на сковородку.

Атмосфера на кухне была такой густой, такой пронзительно‑родной, что моя бдительность, отточенная годами корпоративных войн, дала сбой. Я расслабился. Я был дома.

– В сметане, – вырвалось у меня тихо, почти шепотом. – Вы их в сметане томили, чтоб косточки размякли.

Слова повисли в воздухе, как звук лопнувшей струны.

Зинаида Павловна замерла. Её рука, тянувшаяся к сахарнице, остановилась на полпути. Глаза, только что излучавшие теплый свет воспоминаний, вдруг сфокусировались на мне с пугающей ясностью. Теплая пелена ностальгии спала, обнажая острый, внимательный ум женщины, которую жизнь учила не доверять.

Я мысленно дал себе подзатыльник. Идиот. Помощник, водитель, «правая рука» – да кто угодно, но не человек, знающий вкус того самого ужина тридцатилетней давности. Максим‑бизнесмен мог рассказывать про сам факт рыбалки. Но про рецептуру жарки мелких карасей?.. Это интимная деталь. Это код доступа «свой‑чужой».

Интерфейс мгновенно среагировал на смену атмосферы.

Вокруг бабушки, поверх мягкого золотистого свечения, резанула острая, холодная вспышка. Цвет полированной стали. Подозрение.

Она смотрела на меня секунду, другую. Взгляд скользнул по моим рукам – мозолистым рукам Гены, лежащим на клеенке с васильками и бережно сжимающих фарфоровую чашку. Потом поднялся к лицу, изучая чужие черты, сломанный нос, незнакомую мимику.

Стальная вспышка медленно погасла, растворившись в серо‑голубом тумане задумчивости. Она сама искала мне оправдание. Люди, особенно старые и любящие, мастера самообмана – им проще придумать чудо или совпадение, чем принять пугающую странность.

– Рассказывал, значит… – протянула она медленно, и в голосе её я услышал облегчение. Ей хотелось верить, что внук помнит её стряпню. Что эти мелочи важны для большого, далекого человека. – Надо же. В такой‑то жизни своей богатой, по ресторанам ихним… а помнит.

– Помнит, Зинаида Павловна, – подтвердил я, стараясь говорить ровно, не выдавая дрожи в руках. – Он часто про то лето рассказывал. Говорил, что вкуснее тех карасей ничего не ел. И про Тулу рассказывал. Как вы там стояли. Это для него… важная память. Топливо.

Она кивнула, принимая мои слова, и уголки её губ дрогнули в грустной улыбке. Она потянулась к вазочке с вареньем, но тут уютную тишину кухни разорвал звук подъезжающей машины.

Глухой рокот, хруст снега под шинами и визгливый звук тормозов прямо за окном.

Я напрягся.

Враги? Люди Каспаряна?

Бабушка, заметив мою реакцию, лишь махнула рукой и выглянула в окошко, отодвинув герань.

– Тю, распушился! Свои это. Валька приехала. Подруга моя закадычная, из Чехова. Она грозилась на днях нагрянуть, дом свой проведать, да мёда привезти и всё откладывала.

Не успел я выдохнуть, как входная дверь содрогнулась от уверенного стука, а через мгновение в сенях загрохотали сапоги, и в кухню ворвался ураган.

– Зинка! Принимай делегацию! Мы не с пустыми руками, у нас и наливка своя, и пироги! – голос у вошедшей был такой, что с потолка могла посыпаться штукатурка.

В проёме появилась женщина габаритов внушительных, в цветастом платке и пуховике нараспашку. Лицо красное с мороза, глаза хитрые и живые.

А следом за ней вплыло нечто, заставившее мой интерфейс полыхнуть так, будто я без маски на сварку посмотрел.

– Здрасьте, – пропело это нечто.

Девушке – или, скорее, молодой женщине – было лет тридцать пять. В деревне Дубки она смотрелась так же органично, как пальма в тундре. Ярко‑розовый пуховик, из‑под которого виднелись джинсы в обтяжку, явно на размер меньше необходимого, и сапоги на шпильке, которые чудом не переломали ей ноги на местных сугробах. Лицо густо наштукатурено: тональный крем, стрелки до ушей и помада цвета пожарной машины.

– Ой, Валюша! – всплеснула руками Зинаида Павловна. – Проходите, проходите! А у меня гость!

Она обернулась ко мне, и я увидел в её глазах гордость. Такую, знаете, бабушкину гордость, когда хочется похвастаться перед подругой успешным родственником, пусть даже этот родственник сейчас представлен в виде его «зама».

– Знакомьтесь, – торжественно произнесла она. – Это Геннадий. Правая рука моего Максима! Помощник его самый главный. Большой человек в Москве, все вопросы решает, пока внук в отъезде. Вот, гостинцев привез, проведать заехал.

Я едва не поперхнулся воздухом. «Большой человек». «Правая рука».

Если бы Зинаида Павловна знала, какую мину она сейчас заложила под наше мирное чаепитие.

Взгляд вошедшей «внучки» – её представили как Людмилу – мгновенно сфокусировался на мне.

Интерфейс выдал настолько сложную и в то же время примитивную палитру, что мне стало смешно.

Сначала – легкая брезгливость при виде моей одежды (хорошая, но простая рубашка, джинсы). Цвет скисшего молока.

Затем, после слов «правая рука» и «большой человек», брезгливость испарилась, сгорев в яркой вспышке малинового неона. Азарт. Интерес.

А потом – густой, маслянистый зеленый цвет. Расчет. Жадность.

Людмила, как хищная рыба, почуяла кровь. Или, в данном случае, запах денег, которыми, по её мнению, должен пахнуть любой, кто трётся возле миллиардеров. Ей было плевать на мой сломанный нос и мозолистые руки. Статус «решалы при олигархе» перекрывал любые внешние недостатки.

– Ой, как интересно! – Людмила скинула пуховик, оставшись в водолазке, которая подчеркивала всё, что можно и нельзя, и плюхнулась на лавку рядом со мной, нарушив все мыслимые границы личного пространства. – А я смотрю – машина у ворот стоит, номера не местные. Думаю, кто же это к нашей Зине Павловне приехал?

От неё пахло сладкими, дешевыми духами, перебивающими даже запах бабушкиных пирогов.

– Чаю налить, Людочка? – Зинаида Павловна засуетилась.

– Налейте, баб Зин, – она не сводила с меня глаз, накручивая крашеный локон на палец. – А вы, Гена, значит, в Москве обитаете? В Сити, небось? У меня подружка там работает, говорит – жизнь кипит, не то что у нас в Чехове.

Я сделал глоток остывшего чая, стараясь сохранить невозмутимость. Ситуация была комичной. Я, бывший владелец заводов и пароходов, ныне таксист с побитым желудком, сидел на кухне в глухой деревне и становился объектом охоты провинциальной львицы.

– Везде бываю, – уклончиво ответил я. – Работа такая. Мобильная.

– Ой, загадочный какой! – она хихикнула и, якобы случайно, задела меня коленом под столом. Интерфейс полыхнул розовым. Прямой, незамутненный сигнал: «Мужик, я свободна, у меня ипотека и желание красивой жизни, бери пока дают». – А Максим Александрович‑то… он же холостой, да? И вы, наверное, тоже? Такие мужчины редко бывают свободными, а?

Она стреляла глазами так активно, что я боялся, как бы у неё не случилось косоглазие.

– Женат я, Люда. На работе женат, – отшутился я, отодвигаясь на безопасное расстояние к стене. – График ненормированный, характер скверный.