Придётся что‑то придумать. И быстро.

Я захлопнул зелёную тетрадь. Цифры на последней странице выглядели даже не оптимистично – они выглядели как маленькое экономическое чудо в масштабах одной отдельно взятой хрущевки.

Сто семьдесят восемь тысяч рублей.

Это был итог трёх недель переплётённых с запахом машинного масла, пылью чужих гаражей и километрами трассы М‑2 «Крым». Я выжал этот результат из, казалось бы, мёртвого актива – жизни Гены Петрова.

Я откинулся на спинку стула. Приятное чувство контроля. Эти деньги были чистыми. Заработанными руками и головой, а не откатами и схематозом.

Однако, глядя на своё отражение в тёмном окне, я понимал: фасад требует ремонта.

Мой гардероб состоял из вещей, которые были по сути на мне. А гардероб гены даже моль брезговала доедать.

В «Воронеж» в таком виде меня пустят только через служебный вход, и то, если примут за доставщика картошки. А у меня ужин с Валерией. И, что важнее, у меня встреча с самим собой – человеком, который привык к качеству.

– Инвестиции в имидж, – пробормотал я, вставая. – Этап номер два.

Через час я уже парковался у ТРК «Корстон».

Местная мекка шопинга и развлечений встретила меня гулом, запахом фудкорта и яркими витринами. Я прошёл мимо дорогих бутиков – сейчас не время для понтов, мне нужна была база. Качественный масс‑маркет.

Полтора часа я бродил между вешалками, ощущая ткань пальцами. Гена внутри меня скулил, видя ценники, но Макс безжалостно затыкал ему рот.

В итоге в багажнике «Шкоды» оказались три фирменных пакета.

Тёмно‑синие брюки чинос. Не классика со стрелками, но и не джинсы. Удобно, стильно и универсально.

Светло‑голубая рубашка из плотного хлопка. Она села идеально, скрыв всё ещё не до конца ушедшие бока, но подчеркнув разворачивающиеся плечи.

И главное – обувь. Зимние ботинки из нормальной кожи, на меху, а не те «говнодавы» из кожзама, в которых ноги прели в помещении и мерзли на улице.

Я оставил в магазинах почти двадцать тысяч. Жаба Гены билась в конвульсиях, но я чувствовал, как выпрямляется спина. Одежда меняет сознание. В новой рубашке я буду чувствовать себя человеком, а не функцией по доставке людей из точки А в точку Б.

Завёз обновки домой, аккуратно развесил в шкафу, отодвинув старое барахло в самый дальний, тёмный угол. Туда ему и дорога.

На выезде из Серпухова, заскочил в «Ленту».

Тележка наполнялась быстро. Крупы, чай, сахар, печенье «Юбилейное», консервы – стандартный набор выживания для пенсионера в деревне. Я брал с запасом. Визит к бабушке каждый раз откладывался, и я не собирался приезжать с пустыми руками.

На парковке, пока я трамбовал пакеты в багажник, телефон привычно звякнул.

Я глянул на экран, не ожидая ничего серьёзного. Но алгоритм агрегатора, видимо, решил подыграть мне.

«Заказ: Серпухов (Школа № 7) – Тула (Проспект Ленина). Тариф: Комфорт. Стоимость: 3100 ₽»

Я усмехнулся. Судьба, похоже, одобряла мои планы навестить Дуби и даже готова была оплатить бензин.

– Принято.

Пассажирка ждала у ворот школы.

Галина Фёдоровна. Так значилось в приложении.

Ей было за шестьдесят. Сухопарая, прямая, как восклицательный знак, женщина в добротном, но старомодном пальто с меховым воротником. Рядом с ней стояли пара коробок, перевязанных шпагатом.

Она не смотрела в телефон, не нетерпеливо топала ногой. Она просто стояла и смотрела на фасад школы, как капитан смотрит на тонущий корабль, который он вынужден покинуть.

Я подъехал и вышел, чтобы помочь с багажом.

Интерфейс включился мягко, без ряби.

Вокруг её головы светилось глубокое, насыщенное сапфировое марево. Печаль. Не истеричная, не чёрная, а именно благородная, глубокая печаль умного человека, который всё понимает, но ничего не может изменить.

Но сквозь этот сапфир пробивался стержень. Холодный, серо‑стальной цвет. Упрямство. Или, скорее, достоинство. Она не сдавалась, она просто отступала на заранее подготовленные позиции.

– Добрый день, – я потянулся к коробкам. – Позвольте, я загружу.

Она повернула голову. Взгляд у неё был ясным и слегка оценивающим. Очки в тонкой оправе сидели на носу, как прицел.

– Здравствуйте, – голос оказался на удивление молодым и звонким. Учительский голос, поставленный десятилетиями диктовки у доски. – Будьте любезны. Только осторожнее с коробками, там книги.

Мы погрузились. Салон наполнился запахом морозной свежести и каким‑то неуловимым ароматом старой бумаги и духов «Черная магия» – но не резким, а выветрившимся, благородным.

– В Тулу? – уточнил я, выруливая на дорогу.

– К дочери, – коротко ответила она, глядя в окно на удаляющееся здание школы. – И к внукам. Насовсем.

Я почувствовал, как сапфировый фон сгустился.

– Переезд – дело хлопотное, – заметил я нейтрально. – Но внуки – это радость.

Она горько усмехнулась, не отрываясь от окна.

– Радость… Конечно. Только я не планировала становиться профессиональной бабушкой так скоро. Думала, ещё пару лет повоюю. Но у нашего министерства свои планы.

– Оптимизация? – подбросил я слово, которое в последние годы стало синонимом разрушения.

Она резко повернулась ко мне. В глазах вспыхнул огонёк.

– Именно, молодой человек. Оптимизация. Мерзкое, казённое слово. Школу закрывают. Объединяют с гимназией в центре. Здание, видите ли, старое, ремонт нерентабелен. А коллектив… – она махнула рукой в перчатке. – Кого куда. А мне намекнули. Возраст, Галина Фёдоровна. Дорогу молодым, цифровизация, новые стандарты… Вы, мол, заслуженный человек, вот вам грамота и дверь вон там.

– Звучит как рейдерский захват, только в профиль, – заметил я. – Активы сливают, персонал сокращают для улучшения показателей EBITDA.

Она удивлённо приподняла бровь.

– Неожиданная терминология для… водителя. Но суть вы ухватили верно. «Вишнёвый сад» вырубают, чтобы построить дачи. Только теперь вместо дач – отчёты об эффективности.

– Чехов всегда актуален, – кивнул я. – «Вся Россия – наш сад». Только садовники нынче с бензопилами вместо секаторов.

В салоне повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Не неловкая пауза между водителем и пассажиром, а тишина оценки. Она сканировала меня. Моя реплика про Чехова и EBITDA разорвала шаблон.

– Вы филолог? – спросил она осторожно.

– Нет. Просто жизнь учила читать между строк. И не только книги, но и финансовые отчёты.

Мы проехали Серпухов и вышли на трассу, когда тишину в салоне, до этого нарушаемую лишь шуршанием шин, снова прорезал голос Галины Фёдоровны.

– Скажите, молодой человек, а вы сами что последнее читали? – вопрос прозвучал не как светская болтовня, а как проверка домашнего задания. Тон строгий, но с едва уловимой ноткой надежды, что я назову хотя бы инструкцию к освежителю воздуха.

Я глянул в зеркало заднего вида. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на мой затылок.

– «Бесов» перечитывал, – ответил я, не задумываясь. – Недавно.

Ее брови, аккуратно подведенные карандашом, поползли вверх, едва не скрывшись под пуховым платком.

– Достоевского? – уточнила она, явно подозревая подвох.

– Федора Михайловича, – подтвердил я. – Там сцена есть… про то, как Верховенский убеждает Ставрогина возглавить движение. Гениальная манипуляция. Психология лидера и толпы описана так, что любой современный учебник по менеджменту можно просто выкинуть.

В салоне повисла пауза. Галина Фёдоровна переваривала услышанное. Таксист, цитирующий Достоевского в контексте корпоративного управления, явно не вписывался в ее картину мира.

– Поразительно… – наконец выдохнула она. В ее ауре начало таять ледяное недоверие, уступая место теплому, золотистому любопытству. – А я вот, знаете ли, сейчас больше перечитываю Чехова. Его «Вишневый сад»… Знаете, там ведь не просто про продажу имения. Это про гибель целой эпохи, про неспособность старого мира адаптироваться к новому и хищному времени. Раневская – она ведь чудесная женщина, добрая, но абсолютно беспомощная перед реальностью. А Лопахин…