— Всё ты понял. Пожалуйста... у нас мало времени. — продолжаю просить его, с надеждой в голосе.

Я готова молиться за него. Отмаливать его грешную душу, лишь бы согласился. Готова сделать всё, что он попросит.

— Она моя дочь? — его брови взлетают вверх.

Секунды кажутся вечностью. Мы смотрим в глаза друг другу и, кажется, не дышим. Сердце глохнет, чувствуя, как дервенеют пальцы Гордея на моих руках. Ощущение, что весь мир замер и ждёт моего ответа вместе с Гордеем.

Отец моей дочери в шоковом состоянии, он даже и не думал, что у нас могла родиться дочь.

— Да! — приходится ответить и разбить вакуум, созданный напряжённым моментом вокруг нас.

Просто подтвердить, что ему не снятся мои слова, что он услышал то, что я сказала, а не то, что эхом разнеслось по больничному коридору.

— Моя кровь не подходит... только твоя. — выжимаю из себя последние слова, которые должны вывести Гордея из этого состояния.

Он тянет время своим молчанием, а потом выдаёт страшные слова, которые я боялась услышать:

— Я убью твоего бывшего, а если помешаешь, заберу Карину, и ты её больше никогда не увидишь! — как отрезает, встаёт и прямиком направляется в реанимацию.

Иду следом за ним, но понимаю, что сейчас Гордея лучше не трогать. Упираюсь лбом в дверь реанимации и замираю.

Внутри всё сжимается, стоит только подумать, как сейчас хреново Гордею. В каком он бешенстве.

Сейчас главное, что Гордей без пререканий поможет дочери. С остальным мы разберёмся. Карина выздоровеет и всё будет хорошо.

— Юль. — кладёт ладонь на моё плечо Ян. — Почему ты раньше ничего не сказала Гордею? — спрашивает он.

Поворачиваюсь к Яну, упираясь спиной в дверь. Устало смотрю ему в глаза:

— Ян, ты знаешь своего друга лучше чем я. Разве он готов к детям? — осипшим голосом отвечаю, выглядывая за его спиной Настю.

Её нигде нет. Сейчас бы она мне очень понадобилась, чтобы отвлечь Яна. Не хочу ни с кем разговаривать. Нет сил ни на что. Я просто хочу увидеть свою дочь. Хочу убедиться, что её жизни больше ничего не угрожает.

— Тут ты права. — выдыхает он. — Идём присядем. — ведёт меня еле живую к стульям.

— Спасибо. — благодарю за заботу.

Мы присаживаемся, и я замечаю подругу, несущую четыре стаканчика кофе:

— Ну что там, Юль? — беспокойно спрашивает и раздаёт нам кофе.

Держу стаканчик двумя руками и грею застывшие пальцы. Видимо, это реакция на стресс такая.

— Гордей пошёл в реанимацию. — опускаю глаза в пол и снова бегут слёзы, самопроизвольно, не получается их остановить.

— Зачем? — не поняла она.

— Карине нужно переливание крови. — сиплю тихо.

Кажется, сегодня не только мой мозг не хочет функционировать. Несколько минут тишины, и подруга, наконец, сообразила:

— Ты сказала правду Гордею. — констатирует факт.

— Да. И, кажется, он решил убить Стаса. Ян. — поворачиваюсь к нему. — Пожалуйста, отговори Гордея. Он сейчас очень нужен Карине. А если его посадят?

— Даже если бы Гордей меня послушал, я бы не стал его отговаривать. Твоя дочь сидела в старой заброшке, в грязной комнатушке, на третьем этаже. А твой бывший спал бухой у какой-то бабы. Не знаю, как Карина решилась, но когда мы приехали на место, твоя дочь лежала без сознания под окнами этой заброшки. Она выпрыгнула из окна, не знаю, что бы было с Кариной, не найди мы её вовремя. — говорит, показывая всем своим видом, что я дура, если не хочу смерти Стаса.

В этот момент у меня просто начинается истерика. Стаканчик падает на пол, а я живо представляю, как моя Карина ходила из угла в угол по комнате, как ей было страшно и холодно. Даже тот момент, когда она решает разбить окно и выпрыгнуть.

Мной овладевает ужас. Сердце мощными импульсами бьёт по всему телу. Я представляю всё, что пережила моя дочь. Мне так больно за неё, так плохо. Меня разрывает на части от бессилия. От того, что я ничем не могла ей помочь.

Я люто ненавижу Стаса. Всеми фибрами души проклинаю его. Он чуть не убил мою дочь! Он нелюдь! Пусть сгниёт в тюрьме, гадина!

— Тише, тише, Юль, всё позади. — кто-то успокаивает меня.

Я не в себе, мне больно, даже не могу различать голоса, потому что не хочу. Купаюсь в своей боли и реву, как ненормальная.

Сколько горя может пережить человек? Говорят, господь не даёт нам испытаний больше, чем мы можем вынести. Правда ли это или очередное успокоительное для загнанных в угол душ? Неважно уже.

Я, кажется, выплакиваю всё, что накопилось за несколько лет. Сама успокаиваюсь, когда Гордей выходит из палаты.

Подрываюсь с места в надежде, что он хоть что-то скажет:

— Гордей. — привлекаю к себе внимание.

Гордей проходит мимо, не смотря в мою сторону:

— Ян, поехали. — слышу я грозный голос бывшего босса и родного отца дочери.

Смотрю им вслед и не знаю, что должна сделать. Наверное, ничего. Пусть делает так, как считает нужным.

Гордей

Как прикованный уже несколько часов наблюдаю за догорающим костром. Мы поклялись завязать с жизнью Карателей. И если бы не ублюдок, который чуть не угробил мою дочь, мы бы продолжали жить мирной жизнью.

Знаю, что могут быть проблемы, скорее всего, придётся снова бежать из страны. Но по-другому я не мог. Зная, что где-то рядом с дочерью бродит ублюдок, который чуть не угробил её, не смогу спокойно спать.

Дочь? Моя дочь? Как такое возможно?

Девчонка, хохотушка, десятилетка со стальным характером. Моим характером, моим лицом!

Я чуть не потерял её из-за груды костей, догорающих в пламени костра. Если бы я знал раньше...

Никогда бы ни один ублюдок даже пальцем бы к ней не притронулся!

Много вопросов к Юле, но пока я не готов разговаривать. Сейчас я понимаю, почему она гнала меня от Карины, от себя. Только зачем?

У меня возможности, деньги, власть. Неужели этого мало? Или я настолько ей противен?

Получается, если бы с Кариной не случилось несчастье, я бы никогда не узнал, что она моя дочь. Это несправедливо! Я отец! Я имею право знать о дочери!

— Идём отсюда, пора. — кладёт ладонь мне на плечо Еврей.

Он пока единственный, кто находится рядом, остальные ждут в Европе. Когда мы покончим с губером, они вернутся, и мы снова будем все вместе.

Еврей хоть и младше, но по рассудительности нисколько не уступает тому же Медведю или Скрипачу.

— Как думаешь, этого ублюдка хватятся? Не хотелось бы возвращаться в Европу. — продолжаю смотреть на огонь.

Еврей встаёт рядом, его задумчивое лицо освещает свет от костра. Он был против, отговаривал, убеждал, что проще сдать этого ублюдка ментам. Но я не послушал. Только успокоения мне это не дало.

Осуждение читаю в глазах друга, но и не поддержать меня, он не мог.

— Я пробил его. Родителей давно нет в живых, близких родственников нет, детей тоже. — отвечает и уходит к машине.

Ещё примерно полчаса прибираю за собой. Вспоминаю все навыки, полученные лет десять назад. Тогда приходилось часто прятать улики, да так, чтобы от них оставался лишь прах.

Сажусь в тачку и едем из этого гиблого места. Молчим, каждый за своё. Приходит осознание, что мне есть что терять. Что больше никогда не сорвусь и буду действовать по закону.

Я вдруг понимаю, сколько времени потратил зря. Не видел, как росла Карина, не слышал её первого слова, не видел пухлой малышки.

— Твою мать! — нервно бью по рулю, попадая на сигнал.

— Не хватало ещё в аварию попасть. — пугаю Еврея своим поведением. — Давай я сяду за руль. — предлагает друг, понимая, сколько всего крутится внутри меня.

Упрямо верчу головой:

— Сам... — отрывисто отвечаю.

За рулём мне проще, не ухожу в глубокие размышления, а скорость сбивает лютые эмоции.

— К тебе или ко мне? — спрашивает, заглядывая на экран телефона.

— Можешь отдыхать, дальше я сам. — отвечаю Еврею.

Когда подъезжаем к дому Еврея, он цепляется глазами за девчонку, заходящую в подъезд. Видимо, это та самая, из-за которой он переехал в этот мрачный район.