— Я вижу одну и ту же птицу уже третий раз, — добавляет Рейв. — Она летает по одному и тому же маршруту. Снова и снова.

Я поднимаю голову. Птичка действительно пролетает над нами. Я уверена, что уже слышала этот щебет совсем недавно. Замираю, не отрывая взгляда от неба.

— Это совпадение, — говорю я, и собственный голос звучит неуверенно.

— Конечно, — бодро соглашается Ламертин. — Как и то, что ты уже четвёртый раз кладёшь булочку на одну и ту же тарелку.

Я медленно опускаю голову и смотрю на свою руку. На тарелку. Булочки лежат аккуратной горкой. Не помню, как клала ни одну из них. Возникает отчётливое ощущение, что сама реальность надо мной глумится.

— Ламертин… — медленно говорю я. — А ты вообще ешь?

— Нет, — радостно отвечает он, переворачиваясь на живот. — Но мне нравится смотреть.

— На что?

— Как ты стараешься вести себя нормально, — фыркает он.

Я растерянно перевожу взгляд на Лаэра и вдруг понимаю, что не могу вспомнить, как он выглядит, когда не сидит здесь. Не на пикнике. Не с ножом в руках. Не с этим выражением лица.

— Ты всегда такой? — тихо спрашиваю я. — Тебя вообще не волнует то, что происходит? Почему ты так спокоен?

— Элира… — он хмурится.

— Нет, правда. — Я поднимаюсь. Плед подо мной на секунду… проваливается, будто под ним ничего нет. — Скажи хоть что-нибудь не идеально правильное.

— Я не понимаю, что ты…

— Соври, — перебиваю я. — Просто соври.

Он открывает рот. И не говорит ничего. Ни звука. Я вижу, как его губы двигаются, но по ушам бьёт оглушительная тишина. Кажется, я больше не слышу ни пения птиц, ни шелеста листьев. Ничего. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, как к горлу подступает паника.

— Рейв.

— Я здесь, — отвечает он сразу. Слишком быстро. Почти одновременно с моим голосом.

— Скажи мне… — я запинаюсь. — Скажи мне что-нибудь неправильное.

Он усмехается.

— Ты мне нравишься не по правилам.

Мир вокруг дёргается рябью. Не образно – физически. Деревья вытягиваются, как отражение в кривом стекле. Птица в небе замирает и рассыпается на чёрные точки. Я вдыхаю – воздух обжигает лёгкие холодом.

— Это не пикник, — говорю я вслух. — Это… ловушка.

Ламертин медленно встаёт.

— Умница, — говорит он почти вежливо, с интонациями, совершенно неуместными для ребёнка. — А теперь посмотри под плед.

Я заторможено наклоняюсь и приподнимаю край пледа. Трава под ним исчезла. Там сухая, растрескавшаяся земля. И кости. Выбеленные временем, отполированные ветрами, впаянные в почву. Я отшатываюсь и падаю назад, но продолжаю отползать, не в силах остановить тело и панику, полностью вышедшую из-под контроля.

— Хватит! — кричу я в отчаянии. — Мне это не нравится!

— Элира, — Лаэр снова обретает голос, но теперь он звучит абсолютно механически. — Не надо…

— Ты не мой муж! — кричу я ему в лицо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я даже не знаю, был ли он у меня когда-нибудь!

Он вздрагивает. Его лицо идёт трещинами, как разбитая фарфоровая чашка.

— А ты, — я поворачиваюсь к мальчику, — ты не ребёнок! Кто угодно, но не ребёнок!

Он ухмыляется. Улыбка растягивается слишком широко – так, будто губы вот-вот треснут.

— Никогда им не был.

Я закрываю глаза. Не хочу быть здесь. Это всё ненастоящее. Я изо всех сил напрягаюсь, пытаясь нащупать реальность. И слышу вой и визг, поднимающийся вокруг. Я резко открываю глаза – и вижу, как мир рвётся, словно старая истлевшая ткань.

Глава 14.

Первой возвращается боль. Она не резкая – тупая, тяжёлая, расползающаяся по телу, как будто я упала плашмя в огромный бассейн. Камень впивается в щёку. Земля под ладонью сухая, шершаво-жёсткая.

Я делаю глубокий вдох. Воздух пыльный, холодный, царапает горло. Уровень дискомфорта по всем фронтам настойчиво сигнализирует, что сейчас вокруг меня реальность. Хорошо, наверное.

Открываю глаза. Никакой травы. Никаких деревьев. Никакого пледа. Вокруг меня выжженные холмы, серые, ломаные, как будто мир здесь кто-то однажды согнул и забыл разогнуть обратно. Земля растрескалась, будто кожа старика. Ветер гоняет пыль, и она тихо шуршит, забиваясь в складки одежды.

— Элира…— голос раздается прямо в моей голове. Глубокий и низкий, такой уже родной, что сердце щемит от узнавания.

Резко поворачиваю голову. Рейв лежит чуть в стороне, все такой же нечеловечески огромный и крылатый. Его чешуя потускнела, будто покрылась серым налётом пыли. Один янтарный глаз открыт и смотрит на меня внимательно. Живой. Хоть и все такой же драконистый. Я выдыхаю так резко, что у меня кружится голова.

— Я здесь, — хриплю я, пытаясь изобразить улыбку на растрескавшихся губах. — Я здесь, мой мрачный красавчик.

Он фыркает – слабо, но узнаваемо. Тёплая волна воздуха проходит по мне, как доказательство его присутствия. Я с трудом поднимаюсь, колени подгибаются. Подхожу ближе. Несмело прикасаюсь к его морде кончиками пальцев, чувствуя уже знакомое тепло и твердость его чешуи. Из моих глаз опять начинают течь слезы. Я прижимаюсь к нему изо всех сил, стараясь обнять каждой клеточкой своего тела. Сквозь рыдания я слышу, как он тихонько фырчит.

— Все хорошо — рокочет у меня голове — все закончилось.

Когда рыдания чуть стихают, я отлепляюсь от дракона и оглядываюсь вокруг. И только сейчас замечаю великолепный рельеф местности, в которой мы находимся. Если бы это было декорациями, то безусловно к фильму ужасов. Или фильму-катастрофе. Сначала я замечаю только одну кость – выбеленную и гладкую. Потом череп, наполовину ушедший в землю. Дальше – спутанные ребра, остатки одежды, проржавевшие застёжки. Всего этого так много, что у меня в очередной раз перехватывает дыхание. Горло сжимается.

— Это… — начинаю я и не могу закончить.

— Те, кто не вышел, — говорит Рейв. Его голос глухой. — Или вышел слишком поздно.

Я сглатываю.

— Они тоже видели… — делаю неопределённый жест. — Что-то своё?

— Да.

Я молчу. В голове всё ещё эхом отдаётся кокетливый голос Рейва-человека. Пикник. Тепло. Неприлично близкое плечо. Меня передёргивает. Чуть дальше я замечаю темный силуэт. Лаэр сидит на камне. Слишком ровно, как будто каждая мышца в его теле напряжена до предела. Руки сложены на коленях, взгляд устремлён в пустоту.

— Он жив? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Рейв. — Но он всё ещё там.

Я ковыляю ближе к Лаэру и присаживаюсь прямо на траектории его взгляда. Каким бы раздражающим он ни был, я надеюсь он выберется оттуда. Не знаю человека, который заслуживает подобного.

— Лаэр?

Он моргает. Медленно. Его взгляд медленно проясняется и фокусируется на мне. Лаэр делает тихий выдох сквозь сжатые зубы. Его передергивается и тело на секунду обмякает, теряя свою идеальную балетную осанку.

— Закончилось? — спрашивает он без интонации.

— Да, — киваю я. — Всё закончилось.

Он опускает взгляд.

— Я… — он запинается. — Я всё делал правильно.

Меня пробивает жуткий холодок. Я отвожу взгляд и пытаюсь судорожно найти слова. Лаэр говорит без эмоционально, но выглядит как сломанная кукла избалованного ребенка. Мне кажется, ему так больно, что его просто выворачивает наизнанку.

— Иногда этого недостаточно, — говорю я тихо, возвращая на него взгляд.

Он кивает. И снова расправляет плечи начиная медленно подниматься. Я тоже встаю и замечаю Ламертина. Он парит поодаль почти в своем привычном виде. Но не совсем. Призрак выглядит изможденно. Его контуры размыты, лицо усталое и будто сползшее вниз, как плавящаяся восковая маска.

— Ты знал, — говорю я.

— Я подозревал, — отвечает он. — Но ты всё равно пошла бы.

— Да, — признаю я. — Но могла бы умереть.

— Могла, — спокойно соглашается он. — Как и все они.

Я снова смотрю на кости и не понимаю.

— Ламертин, почему я вышла? — я чувствую мне нужно знать.

Ламертин подлетает ко мне поближе и смотрит внимательно.