Но, как выяснилось, не все разделяли нашу радость.

Когда пир был в самом разгаре и гости уже изрядно навеселе, в зал вдруг вошёл часовой. Вид у него был взволнованный, и он сразу направился к герцогу.

— Ваша светлость, — услышала я обрывок разговора, — у ворот всадник. Один. Без оружия. Под белым флагом.

— Кто такой? — нахмурился Эшфорд.

— Говорит, что посланник герцога Корвинского. Просит аудиенции. Срочно.

В зале мгновенно стало тихо. Музыканты, почуяв неладное, перестали играть. Гилберт напрягся, инстинктивно положив руку на пояс, где обычно висел меч (сейчас, по случаю свадьбы, оружия при нём не было).

— Сегодня праздник, — холодно произнёс герцог. — Пусть ждёт до завтра.

— Он говорит, что дело не терпит отлагательств, — часовой нервно переминался с ноги на ногу. — И что у него послание лично от Корвинского.

Эшфорд переглянулся с Гилбертом. Потом его взгляд нашёл меня.

— Леди Валери, — позвал он. — Подойдите.

Я пробралась сквозь расступившуюся толпу и встала рядом с герцогом.

— Ваше мнение? — тихо спросил он.

— Принять, — ответила я, подумав секунду. — Если он под белым флагом и без оружия, значит, Корвинский хочет говорить. А не нападать. Лучше выслушать сейчас, чем гадать всю ночь, что у него на уме.

— Согласен, — кивнул герцог. — Проводите посланника в мой кабинет. Я приду через минуту. И, — он повысил голос, обращаясь к гостям, — праздник продолжается! Не дадим какому-то мятежнику испортить нашу свадьбу.

Музыканты неуверенно заиграли снова. Гости, поколебавшись, вернулись к столам и кубкам. Но атмосфера уже была нарушена. Я видела, как Изабель тревожно смотрит на Гилберта, как сэр Бертран хмурится, нервно теребя бороду, как Марта прижимает руки к груди.

Я последовала за герцогом.

— Ты куда? — он обернулся на ходу.

— С вами, — коротко ответила я. — Вы сами назначили меня советником. Вот я и буду советовать.

— Это может быть опасно.

— Всё может быть опасно, — я пожала плечами. — Даже круассаны, если подавиться. Идёмте.

В кабинете горели свечи. Посланник Корвинского стоял посреди комнаты — сухощавый человек в дорожном плаще, забрызганном грязью. Лицо его было бледным, осунувшимся, а глаза — красными от усталости. Он явно скакал без отдыха.

— Ваша светлость, — он поклонился герцогу, — меня зовут сэр Ламберт. Я привёз послание от моего господина, герцога Корвинского.

— Говорите, — Эшфорд опустился в кресло и жестом предложил мне сесть рядом. Я села, стараясь выглядеть как можно более невозмутимой.

— Мой господин знает, что король объявил его мятежником, — начал сэр Ламберт, и его голос дрогнул. — Он понимает, что война неизбежна. Но он не хочет крови. Он предлагает… перемирие.

— Перемирие? — герцог приподнял бровь. — На каких условиях?

— Герцог Корвинский отказывается от всех претензий на земли Эшфорда. Он распускает половину своей армии. Он обязуется выплатить компенсацию семьям тех, кто пострадал от его действий. Взамен… — посланник запнулся, — взамен он просит сохранить ему жизнь и оставить родовой замок. Без армии, без права вести войны, но с правом доживать свои дни в родовом гнезде.

— И всё? — герцог недоверчиво прищурился. — Корвинский, который годами интриговал против меня, который подкупал моих людей, который готовил вторжение — и вдруг готов сдаться?

— Он стар, — тихо сказал сэр Ламберт. — И болен. Врачи говорят, что ему осталось не больше года. Он хочет умереть в своём замке, а не на эшафоте. Он понимает, что проиграл. И он просит милости.

В кабинете повисла тишина. Я смотрела на посланника и пыталась понять: врёт он или нет? С одной стороны, Корвинский действительно стар (Изабель упоминала, что ему за пятьдесят) и мог серьёзно заболеть. С другой — он опытный интриган и мог придумать эту историю, чтобы выиграть время.

— Что думаешь? — спросил герцог, глядя на меня.

— Я думаю, что это может быть правдой, — медленно ответила я. — Но проверить её не помешает. Если Корвинский действительно болен, это объясняет его отчаянные действия в последнее время. Человек, которому нечего терять, способен на многое. Но человек, который хочет умереть с миром, способен на уступки.

— А если это ловушка?

— Тогда нам нужно узнать об этом до того, как мы согласимся на его условия. Пошлите своего лекаря. Или нескольких. Пусть осмотрят Корвинского и подтвердят болезнь. Если он действительно умирает — мы можем проявить милосердие. Это покажет всем, что вы не тиран, а справедливый правитель.

Эшфорд долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на посланника.

— Передайте вашему господину, что я рассмотрю его предложение, — сказал он. — Но сначала — мои лекари должны подтвердить его состояние. Вы останетесь в замке как гарант переговоров. Если Корвинский обманет — вы умрёте первым.

Сэр Ламберт побледнел, но кивнул.

— Я согласен. Мой господин не обманывает.

Когда посланника увели, мы остались вдвоём.

— Ты снова удивила меня, Валери, — тихо сказал герцог. — Милосердие — это не то, чего я ожидал от тебя. Ты всегда казалась такой… воинственной.

— Милосердие и воинственность не исключают друг друга, — я улыбнулась. — Можно быть сильным и добрым одновременно. Это называется «адекватность».

— Адекватность, — повторил он, пробуя слово. — Ещё одно из твоих странных выражений.

— Однажды я составлю для вас словарь, — пообещала я.

Мы вернулись в зал. Гилберт и Изабель, завидев нас, бросились навстречу.

— Что случилось? — спросил капитан. — Это война?

— Возможно, мир, — ответил герцог. — Пока не уверен. Но не будем портить праздник. Завтра я всё расскажу. А сегодня — танцуйте. Это ваш день.

И они танцевали. И весь замок танцевал до утра, позабыв о тревогах. А я стояла в сторонке, смотрела на кружащиеся пары и думала о том, как странно устроена жизнь. Только что мы готовились к войне, а теперь, возможно, получим мир. Только что я была чужой в этом мире, а теперь у меня здесь друзья, дело и — кажется — семья.

Герцог подошёл и встал рядом.

— Ты не танцуешь? — спросил он.

— Устала, — честно призналась я. — Этот день был слишком долгим.

— Понимаю, — он помолчал. — Знаешь, я никогда не думал, что буду благодарен человеку, который заставил моих рыцарей приседать и печь какие-то круассаны. Но, кажется, я благодарен.

— Кажется? — я усмехнулась. — Это почти признание в любви, ваша светлость.

Он не ответил. Но уголок его рта дрогнул, и я поняла, что моя шутка попала в цель.

А где-то в углу зала Тим, дорвавшийся до танцев, кружил Марту, и её рыжие кудри развевались, как флаг. Сэр Бертран, изрядно навеселе, горланил балладу о рыцаре и драконе. Изабель и Гилберт целовались в алькове, не замечая никого вокруг.

Я смотрела на всё это и думала: какой бы ни была причина, по которой я здесь очутилась, — это того стоило. Даже если завтра случится что-то плохое. Даже если Корвинский обманет, а война всё-таки начнётся. Сегодня — сегодня был хороший день. И это главное.

Утро после свадьбы началось в тишине. Это была та особенная, оглушительная тишина, которая наступает после слишком громкого праздника: замок спал, утомлённый танцами, вином и свадебным пирогом. Даже вездесущие голуби, обычно ворковавшие на карнизах, куда-то попрятались.

Я проснулась с лёгкой головной болью (всё-таки местное вино — штука коварная) и первым делом проверила, не развалилась ли моя причёска. Развалилась. Марта, зашедшая с утренним взваром, застала меня перед зеркалом в попытке расчесать колтун на затылке.

— Дайте помогу, леди, — она отставила поднос и взялась за гребень. — Ох и натанцевались вы вчера.

— Было дело, — я поморщилась, когда гребень застрял в особенно запутанной пряди. — А ты сама? Ты, кажется, тоже отплясывала с Тимом до упаду.

Марта зарделась.

— Тим хороший, — тихо сказала она. — И весёлый. И печенье у него вкусное.