— Вы его так боитесь?

— Я не боюсь, — я усмехнулась. — Я соблюдаю технику безопасности. Держусь от него подальше, не приседаю в его присутствии и не упоминаю закваску. Пока работает.

Кстати, об отце Бенедикте. За эти три недели он заметно притих. Видимо, понял, что после разоблачения Освальда и королевского указа против Корвинского его влияние на герцога резко уменьшилось. Но я всё равно ловила на себе его взгляды — колючие, испытующие, полные плохо скрытой неприязни. Он явно ждал момента, когда я оступлюсь. И я не собиралась доставлять ему такое удовольствие.

Зато барон Грейвз после памятного визита в замок стал тише воды ниже травы. Он прислал племяннице три сундука с приданым, официальное благословение (написанное таким сухим языком, что больше походило на торговый договор) и извинения, что не сможет присутствовать на свадьбе лично — мол, здоровье не позволяет. Мы все понимали, что здоровье тут ни при чём: барон просто боялся новой встречи с герцогом, который так ловко загнал его в угол.

— Оно и к лучшему, — сказала Изабель, прочитав письмо дяди. — Без него будет спокойнее.

— А как же «благословение рода» и всё такое? — спросила я. — Ты не переживаешь?

— Мой род — это я, — твёрдо ответила она. — И Гилберт. И, если честно, вы тоже. Вы столько для нас сделали, леди Валери, что стали мне почти сестрой.

Я обняла её — осторожно, чтобы не помять платье, — и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Вот так, оказывается, и создаются семьи в средневековье: не по крови, а по сердцу.

За три дня до свадьбы в замке начался форменный дурдом. Я бы сказала «предсвадебный переполох», но это было бы слишком мягко. Марта носилась по коридорам с охапками цветов, которые должны были украсить главный зал. Тим и его команда (куда я мобилизовала всех свободных поварят) сутками торчали на кухне, выпекая пробные версии свадебного пирога. Рыцари репетировали почётный караул и постоянно путались — кому где стоять, в какой момент салютовать мечами и можно ли улыбаться или «положено быть суровыми».

Гилберт ходил бледный и потерянный. Я застала его на плацу за день до свадьбы — он в одиночестве рубил манекен, хотя никакой тренировки не было.

— Капитан, — окликнула я, — вы чего? Завтра важный день, а вы меч тупите.

Он обернулся, и я увидела, что у него дрожат руки.

— Леди Валери, — сказал он, опуская меч, — я боюсь.

— Чего? — я подошла ближе. — Корвинского? Мятежа? Барона?

— Нет. Я боюсь, что не буду достоин её. Она — аристократка, пусть и обедневшая. А я… я же простолюдин. Мой отец был кузнецом, мать — дояркой. Я научился держать меч, читать и писать, но внутри я всё тот же мальчишка из деревни. Вдруг она однажды поймёт, что совершила ошибку?

Я села на скамью и похлопала рядом с собой. Гилберт неловко опустился на край.

— Знаете, капитан, — сказала я задумчиво, — в книгах, которые я читала, часто пишут о том, что настоящее благородство — не в титуле. А в поступках. В том, как человек относится к другим. Вы помните котёнка, которого спасли с дерева?

— Вы знаете эту историю? — он удивлённо вскинул брови.

— Мне Изабель рассказала. В мельчайших подробностях. Она говорила об этом с таким восторгом, что я сразу поняла: она влюбилась не в капитана стражи. Она влюбилась в человека, который полез на дерево в полном доспехе, потому что «любая жизнь важна». И если это не благородство, то я вообще ничего не понимаю в людях.

Гилберт долго молчал. Потом его плечи расслабились, а на лице появилась слабая улыбка.

— Вы умеете успокаивать, леди Валери.

— Это профессиональное, — усмехнулась я. — Я много лет успокаивала людей, которые думали, что не смогут сделать пятое отжимание. А тут — целый капитан. Справиться было нетрудно.

День свадьбы выдался солнечным и ясным — невероятная удача для конца октября. Замок преобразился. Главный зал украсили гирляндами из сухих цветов и веток омелы (Марта где-то раздобыла, я даже спрашивать не стала, где именно). В камине пылал огонь, на столах красовались блюда, которые мы с Тимом готовили последние три дня: жареные перепела, запечённая форель, пироги с мясом и грибами, сырные лепёшки, яблоки в карамели и, разумеется, свадебный пирог.

Пирог, кстати, вышел на славу. Четыре яруса, пропитанные мёдом и орехами, покрытые белой глазурью из взбитых яичных белков и сахара. Сверху мы водрузили фигурки жениха и невесты, вылепленные из марципана (Тим проявил недюжинный скульптурный талант, хотя невеста немного косила, а жених смахивал на медведя).

Изабель была ослепительна. Платье цвета слоновой кости, расшитое речным жемчугом, струилось до самого пола. Волосы, заплетённые в сложную причёску, украшал венок из белых роз — последних в этом сезоне, выращенных специально для неё в оранжерее замка. Она шла к алтарю, и по рядам гостей прокатывался восхищённый шёпот.

Гилберт, облачённый в парадный дублет цветов дома Эшфорд (тёмно-синий с серебром), стоял у алтаря и смотрел на невесту так, будто видел чудо. И, честно говоря, так оно и было. Чудо любви, преодолевшей сословные барьеры, интриги барона и угрозу войны.

Церемонию проводил отец Бенедикт. Вот уж чего я не ожидала, так это того, что он согласится венчать «простолюдина и аристократку». Но герцог настоял, и священнику пришлось подчиниться. Впрочем, он произносил слова обряда сухо и отстранённо, будто делал одолжение. Я стояла в первом ряду и молилась про себя, чтобы он не ляпнул чего-нибудь вроде «и да очистит Господь этот союз от скверны». Но обошлось.

Когда Гилберт и Изабель обменялись клятвами и надели друг другу кольца (простые серебряные ободки — никакой роскоши, только искренность), по залу прокатился гром аплодисментов. Сэр Бертран так хлопал, что чуть не обрушил ближайший стол с закусками. Сэр Эдмунд свистел, как мальчишка. Марта рыдала в три ручья, уткнувшись в мой рукав.

Я перевела взгляд на герцога. Он стоял чуть поодаль, на возвышении, и наблюдал за происходящим со своим обычным непроницаемым выражением лица. Но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул — и я поняла, что он тоже доволен. Может быть, даже счастлив. Насколько вообще может быть счастлив человек, привыкший скрывать эмоции.

Пир начался сразу после церемонии и продлился до вечера. Яблоку негде было упасть: рыцари, слуги, гости из окрестных деревень — все смешались в общем веселье. Играли музыканты, нанятые герцогом специально для этого случая, и их виолы и лютни наполняли зал мелодиями, под которые ноги сами шли в пляс.

Я, пользуясь случаем, станцевала с сэром Бертраном (он оказался на удивление лёгок на ногу для своего возраста), с сэром Эдмундом (он всю дорогу наступал мне на подол и извинялся) и с Тимом, который вырвался с кухни на полчаса и сиял как начищенный медный таз.

— Леди Валери, — прошептал он, когда мы кружились в танце, — я хочу стать главным пекарем замка. Не просто поварёнком, а настоящим мастером.

— Станешь, — пообещала я. — У тебя талант. Ещё пара лет — и ты будешь печь такие круассаны, что сам король закажет партию к своему столу.

Тим зарделся и наступил мне на ногу, но я сделала вид, что не заметила.

Кульминацией вечера стала раздача свадебного пирога. Мы с Мартой торжественно выкатили его на специальной тележке (Тим сколотил её из досок и покрасил в белый цвет), и гости ахнули. Четыре яруса, сияющие глазурью! Марципановые жених и невеста! Это был триумф.

Изабель и Гилберт вместе разрезали пирог — точнее, отломили по кусочку от верхнего яруса, потому что ножей такого размера у нас не было. Гилберт осторожно поднёс кусочек к губам жены, и она, смеясь, откусила. Потом настала её очередь кормить его. Он поймал её руку и поцеловал пальцы — жест такой интимный и нежный, что даже видавшие виды кумушки растроганно завздыхали.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Вот ради чего всё это было. Ради этого момента, когда двое людей смотрят друг на друга и не видят никого вокруг.