Мы рухнули вместе — я, он и проклятый мешок с овсом. Что-то хрустнуло — кажется, не кость, а просто скамья, которую мы снесли. В глазах потемнело от боли в плече, но я хотя бы могла дышать.

— Валери! — голос герцога прозвучал над самым ухом. — Ты с ума сошла?!

— Сама знаю, — прохрипела я, пытаясь сесть. — Но вы хотя бы не расшиблись.

Вокруг уже суетились рыцари. Кто-то кричал «лекаря!», кто-то помогал подняться. Гилберт подхватил меня под руку, сэр Бертран — герцога. Я оглядела себя: платье порвано на колене, плечо саднит, но, кажется, ничего не сломано.

— Вы как? — спросила я, глядя на Эшфорда.

Он был бледен — то ли от боли, то ли от злости.

— Я-то цел, — процедил он, — а вот ты… Зачем ты это сделала? Я мог упасть сам, это не смертельно!

— Могли, — согласилась я. — Но вы упали бы лицом на острый угол скамьи. А это — рассечение, возможно, сотрясение, швы, шрам через всю щёку. И всё это — на моей тренировке. Представляете, что сказал бы отец Бенедикт? «Ведьма покушается на жизнь герцога» — и костёр.

Он смотрел на меня, и в его синих глазах бушевала целая гамма чувств: гнев, страх, удивление и что-то ещё, чего я не могла расшифровать.

— Ты… — начал он и осёкся.

— Я в порядке, — я улыбнулась, хотя плечо ныло нещадно. — Это всего лишь ушиб. Через пару дней пройдёт. А вам, ваша светлость, я бы посоветовала перед полосой препятствий делать разминку. И не пренебрегать растяжкой.

Кто-то из рыцарей нервно хохотнул. Сэр Бертран закашлялся, пряча улыбку в бороду. Гилберт смотрел на меня с выражением, близким к благоговейному ужасу.

Герцог глубоко вздохнул, потом ещё раз. Медленно выдохнул. И вдруг — рассмеялся. Коротко, хрипловато, но искренне.

— Ты невозможна, Валери, — сказал он, отсмеявшись. — Я герцог. Мне подчиняются армии. Меня боятся соседи. А ты… ты сначала заставляешь меня бегать с мешком, потом бросаешься под меня, как под коня, а потом читаешь лекцию о пользе растяжки. Ты хоть понимаешь, что это ненормально?

— Нормально — скучно, — я пожала здоровым плечом. — А я предпочитаю весело.

Вечером, когда лекарь осмотрел моё плечо (ушиб, ничего серьёзного, компресс с холодной водой и мазь из арники), а Марта помогла переодеться и в сотый раз повторила, что я «безумная, но святая», в дверь постучали.

На пороге стоял герцог. Без плаща, без церемониального дублета — в простой рубахе, с бутылкой вина в одной руке и свёртком в другой.

— Я пришёл проверить, как ты, — сказал он, проходя в комнату без приглашения. — Лекарь доложил, что переломов нет. Но я хотел убедиться лично.

— Жива, здорова и почти в форме, — отрапортовала я, сидя на кровати с компрессом на плече. — А это что?

Он поставил бутылку на стол и развернул свёрток. Внутри оказалась… моя туфелька. Та самая, что я потеряла во время падения на плацу.

— Ты обронила, — пояснил он. — Я подобрал.

Я взяла туфельку — мягкую, стоптанную, с оторванным ремешком. Потом посмотрела на герцога. Он стоял посреди комнаты, высокий, мрачный, но в его глазах плясали отблески свечей, и в этот миг он казался не властелином, а просто мужчиной — уставшим и немного растерянным.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Это тебе спасибо, — он отвернулся к окну. — Если бы не ты, я бы сейчас лежал с рассечённым лицом. Или хуже. Ты рисковала собой.

— Вы бы сделали то же самое, — я пожала плечами и тут же поморщилась от боли.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я привык, что рискуют ради меня. Что меня защищают. Что моя жизнь важнее, чем жизнь солдата, слуги или… дальней родственницы. Так устроен мир. А ты этот мир перевернула.

— Мир можно переворачивать, — заметила я. — Иногда это полезно.

Он обернулся и долго смотрел на меня. Потом неожиданно улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая преображала его лицо.

— Знаешь, что сказал сэр Бертран после тренировки? — спросил он.

— Что?

— Он сказал: «Если эта женщина прикажет нам прыгать в пропасть, мы прыгнем. Потому что она прыгнет первой».

Я расхохоталась, хотя плечо отозвалось болью.

— Вот уж не думала, что старый ворчун может быть таким поэтом.

— Он не поэт, — герцог тоже усмехнулся. — Он старый пьяница и опытный рубака. Но в данном случае он прав. Ты странная, Валери. Ты не укладываешься ни в какие рамки. И, наверное, именно поэтому я тебе доверяю.

Он подошёл ближе и осторожно коснулся моего плеча — того самого, что пострадало.

— Болит?

— Терпимо.

— Завтра никаких тренировок, — приказал он. — Отдыхай. Рыцари подождут.

— Но у меня по плану…

— Отдыхай, — повторил он с нажимом. — Это приказ.

— Слушаюсь, ваша светлость, — я изобразила покорный вздох. — Тогда я займусь пекарней. У нас как раз новое тесто подходит.

— Пекарня не в счёт, — улыбнулся он. — Пекарня — это не работа. Это, кажется, твоя вторая натура.

Он постоял ещё минуту, словно хотел что-то добавить, но потом резко развернулся и вышел. А я осталась сидеть на кровати, сжимая в руках починенную туфельку, и думать о том, как причудливо складывается жизнь.

Где-то за окном ухала сова. В камине потрескивали дрова. Плечо ныло, но в душе было тепло. Я, кажется, только что приобрела нечто большее, чем доверие герцога. Что именно — я пока не могла сформулировать. Но это было приятное, волнующее чувство, от которого хотелось улыбаться.

Засыпая, я подумала о том, что завтра меня ждёт пекарня, послезавтра — снова тренировки, а через месяц — свадьба Гилберта и Изабель. И где-то на горизонте маячит война с Корвинским, которую никто не отменял. Но почему-то всё это не пугало. Потому что у меня были союзники. Потому что у меня было дело. И потому что в этом мрачном, суровом, пахнущем дымом и лошадьми средневековье я нашла то, чего не ожидала найти — своё место.

С этими мыслями я и уснула. А плечо к утру почти перестало болеть. Чудеса, да и только. Или просто хорошая мазь из арники.

Три недели пролетели как один день. Серьёзно, я даже не заметила, как осень перевалила за середину, а деревья за стенами замка окончательно сбросили листву. Всё это время я жила в режиме, который мои бывшие клиентки из фитнес-клуба назвали бы «адская многозадачность».

Расписание было таким: подъём на рассвете, утренняя тренировка с рыцарями, завтрак на бегу, пекарня (мы с Тимом осваивали свадебный торт — точнее, его средневековый аналог), обед, снова тренировка — теперь уже индивидуальная для Гилберта, который хотел быть в идеальной форме к свадьбе, — потом работа с Изабель (мы вместе шили ей платье, потому что местные портнихи, по её словам, «ничего не понимают в современной моде»), ужин и планёрка с герцогом. И так каждый день.

Я похудела на три килограмма, но мышцы на руках стали рельефными, а выносливость выросла настолько, что я могла подняться на крепостную стену бегом и не запыхаться. Марта говорила, что я «стала похожа на амазонку», а сэр Бертран — что я «могла бы побить половину его отряда». Я не проверяла, но было приятно.

Свадьба Гилберта и Изабель была назначена на последний день октября — канун Дня всех святых. Дата, надо сказать, спорная: местные суеверные кумушки шептались, что в такое время играть свадьбу — к беде. Но Изабель настояла. Она вообще после помолвки расцвела и превратилась из запуганной племянницы в решительную молодую женщину, которая точно знает, чего хочет.

— В канун Дня всех святых граница между мирами истончается, — объяснила она мне, когда мы сидели в моих покоях и подшивали подол свадебного платья. — Души предков смогут увидеть нас и благословить. Я хочу, чтобы родители знали: я счастлива.

— Красиво звучит, — согласилась я, вдевая нитку в иголку. — Только отцу Бенедикту не говори про истончение границ. Он и так считает меня одержимой, а тут ещё и невеста про духов болтает. Не ровен час — обеих экзорцизму подвергнет.

Изабель прыснула.