В литовском своде законов, существовавшем до XVIII в., имелись положения о психически больных, сходные со старыми киевскими: например, о праве лишать наследства детей, оставивших своих умалишенных родителей, или о том, что помешанные должны находиться под надзором родных, и за деяния сумасшедших отвечает надзирающий так, как если бы он сам совершил преступление. Несмотря на влияние католического духовенства и папские буллы, упоминание о бесоодержимости и ведьмах появляется впервые в литовском законодательстве только в 1564 г., причем и в это время разбор таких дел поручался старостам и воеводам, т. е. светскому суду, а не инквизиции.
Многие «лишенные разума» позже стали называться блаженными (старославянское название святого) или юродивыми[41]. Им позволяли говорить все, что они хотят и кому хотят. Слова юродивых часто приравнивались к «гласу святых». Один из исследователей феномена юродства Ефим Поселянин в 1901 г. писал, что юродивый подвергает себя поруганиям и лишениям «бесприютной» жизни. Он несет на себе личину слабоумного, странного человека, но он полон мудрости, а в своих бесстрашных обличениях имеет в виду назидание и спасение[42]. Уже в XIV в. было несколько известных юродивых, но расцвет юродства пришелся на XVI в.: на Соборе в 1547 г. Церковь признала трех из десятка прославленных юродивых местночтимыми святыми. Широкой известностью пользовался почитавшийся современниками московский юродивый Василий Блаженный (1469–1552, по другим данным – 1557). А.К. Толстой в историческом романе «Князь Серебряный» так описывает его: «По улице шел человек лет сорока, в одной полотняной рубахе. На груди его звенели железные кресты и вериги, а в руках были деревянные четки. Бледное лицо его выражало необыкновенную доброту, на устах, осененных реденькою бородой, играла улыбка, но глаза глядели мутно, неопределенно…»[43] В разгул опричнины Василий Блаженный прославился смелыми обличениями политики Ивана Грозного. Несмотря на это, царь участвовал в торжественном погребении юродивого и сам нес гроб с его телом. Похороны состоялись в Москве, на Красной площади, возле храма Покрова, который с тех пор называют храмом Василия Блаженного.
В. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» отмечал, что юродивым считали «божевольного» человека, «сроду сумасшедшего». Считалось, что в его нередко бессознательных поступках имеется глубокий смысл. Наряду с этим, юродивого называли «дурачком», «глупым», «неразумным», «безрассудным».
Одно из объяснений феномена русского юродства принадлежит философу Г. Федотову, считавшему, что юродивые заполнили пустоту, образовавшуюся в Церкви после эпохи святых князей. Расцвет юродства пришелся на время Стоглава и Домостроя, когда свобода человеческой личности подавлялась в наибольшей степени, и юродивый оказался единственной фигурой, имевшей право критиковать власть и Церковь.
Английский посол Дж. Флетчер в книге «О государстве Русском 1591 года» писал, что о «юродивых нельзя не упомянуть, говоря о призрении психически больных в Московском государстве, так как любовь и уважение к юродивым составляли особенность Москвы: домохозяева считали их посещение за особую благость, их всюду кормили, водили в баню, одевали и обували… Таким образом, этот обычай оказывался своеобразной формой призрения значительного числа больных»[44].
К началу XX в. популярность юродивых стала снижаться, Церковь перестала их канонизировать прежде всего из-за того, что юродивые не отвечали правилам «уставного благочестия» и «обрядного исповедничества». Наряду с этим в обществе постепенно менялось отношение к различным маргинальным группам населения, нарушавшим общественный порядок. Зарождавшейся психиатрической службой в этих группах выявлялось большое число психически больных.
Среди женщин было распространено кликушество – от слова «кликать», т. е. истошно кричать, выкрикивать. Считалось, что в кликуш вселяется дьявол. Среди них, как и среди юродивых, было много слабоумных. Природу этой болезни изучал академик В.М. Бехтерев. Он писал: «…Вряд ли может быть какое-либо сомнение в том, что дело идет в огромном большинстве случаев о настоящей болезни, а не о притворстве, как некоторые, по-видимому, еще до сих пор полагают. Я даже думаю, что если и встречаются среди кликуш притворщицы, то, во всяком случае, число таких должно быть весьма незначительно. В пользу того, что дело идет о болезни, а не о притворстве, говорит уже стереотипность проявления отдельных симптомов у больных, разделенных друг от друга огромными пространствами».
Историк Н.И. Костомаров писал, что «правительство в XVI и XVII веках, получив известие о появлении кликуш в каком-нибудь крае, посылало туда нарочных сыщиков отыскивать и выводить ведунов и ведуний… Обвиняемых сажали в тюрьмы, заточали в монастыри… Мужчин за волшебство, чернокнижничество сжигали, а женщинам отсекали голову… Корыстные воеводы и дьяки нарочно подговаривали кликуш обвинять богатых хозяев, чтобы обирать потом последних…»[45] Т.И. Юдин указывал, что страх перед кликушами, а вместе с ними и перед психически больными в целом вследствие этих преследований еще более усиливался.
Особенно много сохранилось дел о порче, бесоодержимости, колдовстве со времен царя Алексея Михайловича, что было связано с проведением церковной реформы патриарха Никона. Яков Рейтенфельс писал, что «тех, которые возбуждают какие-либо сомнения относительно веры, заключают в небольшие деревянные домики и сжигают живыми…» С 1647 по 1690 г. сохранились сведения о сожжении 16 человек, осужденных за колдовство. Среди погибших в срубах и на дыбе, конечно, было немало и психически больных, оговоривших себя.
Особого анализа заслуживает оценка психического состояния участников восстаний, охвативших в XVII в. огромную территорию России от Волги до Дона. В них участвовали не только крепостные крестьяне, но и донские казаки, городские низы, «служивые», бурлаки и даже представители низшего духовенства. Их жестокость, а после поражения в 1670 г. и казнь в Москве на Болотной площади предводителя восстания Степана Разина, массовые расправы над самими восставшими явились прологом к многократно возникавшим в России в последующих столетиях периодам восстаний и гражданских войн. Среди их активных участников, вероятно, были люди с психически неуравновешенными чертами, одержимые не только религиозным верованием, но и бредовыми стремлениями к власти и реформаторству, что помогало им становиться лидерами бунтарских требований и творцами несоразмерных расправ над побежденными. Можно думать, что в связи с этим постепенно появлялась потребность в развитии судебно-психиатрической экспертизы.
«Для получения вразумления» психически больных направляли в монастыри по особым указам, при этом рекомендовалось, чтобы больных, которые в монастыре «сумасбродничают и приставленных служебников бьют и самовольничают… держать на цепи, приковав к стене, а за драку – смирять монастырским смирением и бить шелепами»[46]. Усиление строгостей в монастырях к содержанию беспокойных больных или лиц, помещаемых в соответствии с особыми государственными распоряжениями, регламентировалось специальными указами. Вместе с тем порядок исполнения установок светской власти в большинстве случаев адаптировался к особенностям сложившегося церковного попечительства душевнобольных, что в целом соответствовало гуманистическим принципам русской культуры.
Нередко о помещении в монастырь или принятии других мер «смирения» просили родственники больных, опасаясь попасть в опалу по вине умалишенного. Примером такой просьбы является следующая челобитная:
