Во Франции дела обстояли не лучше. В 1656 г. один из пороховых заводов Парижа был переоборудован в своеобразный приют, за которым сохранилось прежнее название – Сальпетриер (селитровый завод). По документальным записям можно судить, каково там было больным. Они почти не получали еды и свежего воздуха. За незначительную плату их показывали любопытным. «Лечение» мало отличалось от пыток – часто применялись телесные наказания, больных длительное время держали вверх ногами, катали «как колесо», делали им кровопускания и т. п.

В 1785 г. королевская комиссия обследовала во Франции госпиталь Отель-Дье. В докладе ее председателя говорилось, что психически больные в этом госпитале «лежат на кроватях по четыре, а иногда по шесть на каждой. Нередко умершие лежат вперемежку с живыми… Помещения не отапливаются, больные отмораживают уши, ноги, носы, им тут же делают ампутации…»[20] Герцог Ларошфуко, представляя Учредительному собранию Франции отчет о посещении парижских больничных учреждений, писал: «Посмотрим на заведения Бисетр и Сальпетриер, мы увидим там тысячи жертв в общем гнезде всяческого разврата, страданий и смерти… Закованных и обремененных цепями их бросают в подземелье и тесные казематы…»[21]

Основанием для такого отношения к людям с психическими нарушениями было господствовавшее представление о том, что каждый человек – хозяин своей воли, больше ни от чего она не зависит, а раз так – человек обладает полной свободой выбора между добром и злом. Неправильное, нелепое поведение безнравственно потому, что люди сами встали на порочный путь зла. Отсюда вывод: их надо не лечить, а наказывать. Цепи, кандалы, смирительные рубашки, особая «груша», которой затыкали рот, чтобы нельзя было кусаться и плеваться, ледяной душ, сбивающий с ног, лишение пищи, карцер – вот далеко не полный перечень изощренных «лечебных методов», распространенных в развитых европейских странах еще два столетия назад.

Как ни странно, эти «методы» долго не вызывали протеста – ни в XVIII, ни даже в начале XIX в., когда гуманные концепции широко проникли в философию, литературу и искусство. Общество не могло предложить иных способов содержания и лечения безумцев. По предложению профессора медицины из Базеля Ф. Платера, автора одной из первых классификаций психических болезней, для обозначения наиболее выраженных расстройств был введен термин «ментис алиенацио», означавший отчуждение больных от общества вследствие «помрачения ума». Это надолго предопределило отношение населения к больным с психическими нарушениями.

Эпоха Ренессанса принесла новые научно-методические подходы и концепции, утверждавшие органическую природу и мозговую локализацию психических расстройств. Томас Уиллис (Виллизий) (1621–1675) и Томас Сиденгам (1624–1689) в Англии явились родоначальниками нейроанатомических исследований психически больных. Обнаруженная ими связь некоторых нарушений психической деятельности с анатомическими повреждениями мозга и проводящих нервных путей послужила основанием для отказа от гуморальной теории происхождения психических расстройств.

Развитие общества, сопровождавшееся успехами науки, в том числе и медицины, создало условия для перелома в организации психиатрической помощи. В период Великой французской революции правительство Франции издало ряд декретов о создании психиатрических учреждений. Филипп Пинель (1745–1826) – уполномоченный специальной правительственной комиссии – впервые в мае 1792 г. снял цепи с больных в госпиталях Бисетра, а затем и Сальпетриера. Это не только не способствовало усилению возбуждения, но, наоборот, успокоило больных и улучшило их состояние. Устранение грубых мер физического воздействия существенно помогло развитию научной мысли, так как появилась возможность наблюдать подлинные картины психозов, не искаженные озлоблением или страхом. Памятник Пинелю, установленный перед преобразованной парижской лечебницей Сальпетриер, увековечил память о его деятельности. Заслуга Пинеля заключается прежде всего в том, что ему удалось поколебать традиционное религиозно-мистическое объяснение психических расстройств, заменив его естественнонаучным подходом. Это значительно изменило отношение общества к больным[22].

На Руси отношение к психически больным не было столь жестоким, как в Западной Европе. Их жалели и часто называли не «одержимыми дьяволом», а «Богом наказанными», считали их не «вражьей силой», а «божегневными», которым надо помогать искупить свою вину перед Богом. Причем помешательство связывалось с порчей «несчастных» чем-то посторонним по причинам, от них не зависящим.

Т.И. Юдин в «Очерках истории отечественной психиатрии» обращает внимание на то, что в Киевском государстве IX–X вв. существовала организация призрения «нищих, странных и убогих». По указу князя Владимира от 996 г., заменившего на Руси язычество христианством, на Церковь возлагалась обязанность за счет десятины княжеских доходов открывать в городах «странноприемницы», сиротские, вдовьи дома и больницы. Эти «странноприемницы», видимо, стали на Руси прообразами психиатрических больниц. Они устраивались при монастырях, многие монахи-врачеватели прославлялись как чудотворцы за то, что «исцеляли бесных и имели дар внушать то, что они хотели, помимо воли тех, кому они делали внушение». В отличие от «слабоумных», к которым относили «странных и убогих», беспокойных постояльцев называли «бесными». Согласно Русской летописи по Никонову списку, среди разных монастырских строений была и «крепкая темница» для злых еретиков и беспокойных психически больных[23].

Необходимо отметить, что в России отсутствовала организованная система судилищ, широко использовавшаяся святой инквизицией в Западной Европе. Это определяло терпимость, с которой на Руси относились к волхвам и чародеям. В XI в. киевский митрополит Иоанн – высшее духовное лицо – проповедовал: «Занимающихся чародейством необходимо наставлять не раз, не дважды, но непрерывно, пока узнают и уразумеют истину, а при закоренелости их действовать и телесными наказаниями, но не проливать крови»[24].

Сожжение колдунов на Руси было редким явлением, в исторических документах об этом немного упоминаний: в 1021 г. были сожжены волхвы в Суздале, в 1071 г. – в Киеве; в 1227 г. в Новгороде четыре волхва были приведены в архиепископский двор и там сожжены, несмотря на заступничество бояр. Позже, в царствование Алексея Михайловича, все еще продолжались костры «с колдунами». Причем они проводились не только «по нарочитому повелению», а по воле бояр. В историческом исследовании Н. Новомберского говорится, что «в 1675 год, сентябрь в 13 день, боярин и гетман Иван Мартынович Брюховецкий в Гадяче велел сжечь пять баб ведьм, да шестую Годяцкого полковника жену… за то, что они его, гетмана, и жену его портили и чахоточную болезнь на них напустили…, а также выкрали у гетмановской жены дитя из брюха»[25]. В Церковном уставе Ярослава, однако, за «чародейство, волхвование или зелейничество» определялся лишь штраф. Интересно отметить, что в дальнейшем, в XVII и XVIII столетиях, многие психически больные, называвшиеся «кликушами» и «беснующимися», блуждали по стране без всякого наказания. Колдуны могли, по народному поверью, причинять недуги, «навести порчу» прикосновением, словом (заговором), взглядом (сглазить). В Ипатьевской летописи упоминается о «чудце», который мог привораживать зельем и песнями. В. И. Даль писал, что «о колдунах народ верил также, что они «отводят глаза», напускают «мороку», так что никто не видит, что есть, и все видят то, чего нет». Считалось, что сила беса была злая, но все же непосредственно дьявол душой людской не завладевал. Например, Феодосию Печерскому бес являлся в образе черной собаки, которая мешала ему класть земные поклоны.