Причины относительной мягкости и терпимости к людям со странными, необычными поступками в определенной мере объясняются особенностями славянской культуры, формировавшейся со времен собирания земель, начатого в XIV веке Калитой, продолженного Иваном III (Великим) и другими руководителями Российского государства. Благодаря этому небольшое Московское княжество превратилось в одну из самых больших империй с многонациональным населением, но общими гуманными и «соборно-справедливыми» отношениями людей. Вот что писал по этому поводу в конце прошлого столетия известный историк В.Б. Антонович: «Суеверие, конечно, было свойственно славянам не меньше, чем другим народам. С начала Русского государства волхвы и прорицатели будущего играли среди славян достаточную роль, но народный взгляд на чародейство был не демонологический, а исключительно пантеистический. Допуская возможность чародейственного влияния на бытовые, повседневные обстоятельства жизни, народ не искал начала этих влияний в сношениях со злым духом; демонология мало была развита в России»[26].
На Руси и в большей части славянских земель никогда не было таких обширных эпидемий бесноватости, какие наблюдались в Западной Европе. И.В. Константиновский[27] объяснял это тем, что русское духовенство не поощряло преследования одержимых, определив над ними только духовный надзор.
В летописи Нестора упоминается о живших в Печерском монастыре психически больных монахах, причем показано благодушное отношение к ним. Так, летопись очень хорошо описывает болезнь черноризца Исаакия, за которым ухаживал как за больным сам игумен Феодосий Печерский, поместив его в свою келью. Началась болезнь с ночных видений бесов, которые соблазняли Исаакия, с истощения и беспокойства во время нахождения «в затворе» (одиночной пещере); затем Исаакий «не мог ни повернуться на другую сторону, ни подняться, ни сесть; отказывался от пищи и пития; его извлекли из пещеры, но он лежал два года, не говоря ни слова. На третий год он стал ходить, но ни за что не хотел пройти в церковь. Тогда его стали водить туда насильно и так мало-помалу приучили»[28]. Затем Исаакий стал «юродствовать»: «во время зимы стоял часами неподвижно, так что ноги примерзали к камням; временами портил что-нибудь у игумена или братии, и за это его били». Феодосий считал его определенно больным, и, когда Исаакий вздумал «спасаться» и уединился в пещере (обычный тогда способ религиозной аскезы[29]), его оттуда насильно вывели. В Киево-Печерской лавре сохранились записи монаха Эриха Яссоты, относимые к 1594 г. В них он говорит об одном из способов лечения «бесноватых». Их привязывали к деревянному столбу и оставляли на ночь. Если возбуждение не проходило, били «антониевой плетью»[30].
Гуманное отношение к психически больным видно и из следующих слов проповеди Феодосия Печерского, где он противопоставляет их пьяным: «Бесный страждет неволею и обрящет себе вечныя жизни, а пьяный, волею своею стражда, добудет себе вечныя муки…»[31]
К концу XI в. лечение и призрение больных в монастырях достигли в Киеве, по-видимому, высокой организационной степени. Согласно Кормчей книге (сборнику правил русской Церкви и государственных законов по церковным вопросам), Церкви передавалось не только призрение убогих, но и создание церковного суда. Ему, кроме преступлений и тяжб по делам семейным, подлежали чародеи, колдуны, составители отрав, а также все дела, касающиеся людей, состоящих в ведомстве церковном (т. е. все призреваемые вдовы, сироты, хромцы, слепцы). В Судный закон Владимира был внесен ряд статей о психически больных. В главе «О завещании», например, имеется предписание, чтобы завещатель был в здравом уме и твердой памяти, говорится о порядке вознаграждения опекуна, о совете старших при обручении, если родители психически больны, о недопущении «свидетельствовать на суде несовершеннолетних, рабов, глухих, немых, бесных и блудников». В Церковном уставе Ярослава говорится о недопущении развода, если жена или муж психически заболевают.
Если принять во внимание, что первое психиатрическое учреждение в Германии, в монастыре Ордена святого Алексия в Кёльне, открылось лишь в конце XIII в., а первый доллгауз – в 1369 г. (Эслинг), что лондонский Бедлам возник в 1247 г., а психически больных стали туда принимать лишь с 1400 г., то окажется, что лечебно-призренческая организация в Киеве была гораздо прогрессивнее, чем в Европе того времени. Об этом свидетельствует, в частности, строительство уже в конце XI в. (1089 и 1091 гг.) в Переяславльском монастыре «крепких темниц» для психически больных.
Постоянные торговые сношения с Константинополем и принятие христианства из Византии, бывшей в те времена наиболее культурной страной, содействовали в Киеве большему, чем в остальной Европе, вниманию к «странным и убогим». Но одним только византийским влиянием это объяснить нельзя. На самостоятельность культурного развития Киевской Руси XI в. указывает, например, полемика, которую еще во времена Ярослава Мудрого вели киевские церковные писатели со сторонниками идеи об исключительном праве Византии на вселенское культурное руководство. В 1039 г. киевский митрополит Илларион, принявший митрополичий сан без санкции Константинополя, в «Слове о законе и благодати» резко протестовал против византийской теории единственной истинной вселенской империи и вселенской Церкви[32]. Илларион указывал, что ни один народ не может хвалиться своим преимуществом: «Все народы равны между собой… а Киев равноправен Константинополю».
Дифференцированные представления о душевных болезнях прослеживаются в древнерусской письменности уже с XI в. Так, в «Изборнике Святослава» все патологии человека делятся на два больших раздела – «недуги плотьныя» (соматические) и «недуги душевьныя». Причину последних видели во «врежении мозга» – этого «перьваго и началного» органа, «без которого ничьтоже есть в человеке», а больной становится как бы «мертвецем непогребенным»[33].
Широко бытовали термины с корневой основой «ум», «мысль»: безумие, слабоумие и малоумие, недоумие. О киевском митрополите Фотии летописцы говорили, что он жил «во исступлении ума». Распространены были определения «бессмыслие», «недомыслие», «смысла чиста нет в нем» (о психически больном)[34].
В «Изборнике Святослава», говоря современным языком, описывается клинический метод диагностики психических заболеваний, заключающийся в расспросе и наблюдении за больным: врач должен был вызывать больного на разговор и «надзирати» в это время его поведение, позу, «ступание ног, смеяние зуб» (походку и улыбку). Больной в состоянии возбуждения назывался «буя». Слово «кручина» означало меланхолию, депрессию[35].
При этом известный филолог К.А. Богданов обращает внимание на то, что в русском языке понятия врачевания и говорения связаны этимологически: врач «заговаривает» болезнь, он «ритор», его «говорение» о «болезни» и «здоровье» направлено на выздоровление, однако оно не бывает самодостаточным. Необходима, выражаясь современным языком, «объективизация» словесных представлений и убеждающих фактов.
Из Киевского патерика XI в. известно, что киевских князей, как правило, сопровождали врачи с Востока. У Владимира Мономаха был врач Петр, родом сириянин, «лечец вельми хитер», как рекомендует его летописец; впрочем, Петра «посрамил» своими знаниями Агапит-врач – монах киево-печерский; у князя Черниговского в начале XII в. был восточный врач и т. д. Все это свидетельствует о взаимовлиянии Киевской Руси и наиболее передовой в то время восточной культуры.
