В.X. Кандинский говорил, что «установка в законе общего определения понятия о вменяемости необходима для возможности взаимного понимания между врачами-психиатрами и юристами, в частности судьями… Нет резких границ между психическим здоровьем и болезнью… и путем логического построения для суда их надо установить, что и дает критерий вменяемости…» О.А. Чечотт также утверждал, что «не каждый помешанный есть лицо неправоспособное… Не каждая форма, степень и стадия душевной болезни могут служить обстоятельством, уничтожающим уголовную ответственность».
Что же касается положений об «опасном состоянии» и бессрочных приговорах, то большинство видных русских юристов (В.Д. Набоков, М.М. Исаев, М.Н. Гернет) были против введения в закон этих понятий. На Парижском совещании Международного бюро криминалистов в 1912 г. русские представители Набоков и Люблинский выступали против неопределенного срока наказания для опасных преступников.
К предложению А.Д. Марголина на II Съезде психиатров (1905) ввести понятие «опасное состояние» В.П. Сербский и съезд отнеслись отрицательно. В то же время Сербский в полном согласии с V Пироговским съездом настаивал на необходимости «установления обязательного психиатрического надзора в тюрьмах, так как осуждаются многие настоящие психически больные, не подвергаясь экспертизе».
А.А. Говсеев, Н.Д. Максимов, К.Р. Евграфов в прениях обратили внимание на то, что, когда в совершении преступления подозревается психически больной, суд не обсуждает вопроса о самом факте преступления, а между тем это важно, когда обвиняемому угрожает принудительное лечение.
На II Съезде психиатров был поднят вопрос о патологическом аффекте и отличии его от физиологического, давно обсуждавшийся в русской литературе[157]. Главными критериями патологического аффекта признавались затемнение сознания, амнезия и резкое астеническое состояние (сон) после аффекта; без этого нет патологического аффекта. В.П. Сербский указывал еще на «физиологический аффект на патологической почве», аффект у лиц, стоящих на грани между здоровьем и болезнью, – у истеричных, алкоголиков, тяжелых дегенератов и др. «Эти лица, – говорил Сербский, – и в обычном состоянии возбуждают сомнения, могут ли они руководить своими действиями; когда же к этому присоединяется аффект, то это ведет к тому, что они часто утрачивают и последние остатки самообладания… и самый характер аффекта нередко представляет особенности в виде, например, иллюзорного восприятия окружающего. Поэтому подобные аффекты, хотя и не сопровождаются бессознательным состоянием и амнезией, приближаются к аффекту патологическому и во многих случаях должны «вести к освобождению от ответственности»».
На различных съездах и совещаниях неоднократно обсуждался вопрос об облегчении условий развода в случае психической болезни одного из супругов. Он возбуждал интерес потому, что, хотя в Своде законов вступать в брак с психически больным запрещалось и такие браки считались недействительными, однако православным расторжение брака, кроме случаев неспособности к сожитию и прелюбодеяния, не разрешалось. Между тем психиатры считали необходимым в случае душевной болезни одного из супругов принять меры для предупреждения появления потомства. Синод сделал уступку и издал распоряжение принимать заявления о разводе с психически больными, но лишь в тех случаях, когда устанавливалось, что «если не само сумасшествие, то его зачатки можно отнести к добрачному периоду». Законопроект о разводе был внесен и в Государственную думу.
В 1903 г., в период царствования Николая II, было принято новое Уголовное уложение, которое содержало следующее определение невменяемости: «Не вменяется в вину преступное деяние, учиненное лицом, которое во время его учинения не могло понимать свойство и значение им совершенного или руководить своими поступками вследствие болезненного расстройства душевной деятельности, или бессознательного состояния, или умственного неразвития, происшедшего от телесного недостатка или болезни».
Вопрос о месте, куда помещать невменяемых и испытуемых психически больных, совершивших преступление, был решен после долгих дискуссий несколько позже: с 1 января 1914 г. все криминальные психически больные должны были призреваться в правительственных окружных лечебницах.
Глава 9. Психиатрическая помощь детям[158]
До последних десятилетий XIX столетия в России психиатрическая помощь детям фактически отсутствовала, хотя первое заведение для слабоумных и больных эпилепсией детей было основано еще в 1854 г. доктором Платцем в Риге (частная лечебница на 30 пациентов)[159].
Большое впечатление в середине XIX в. произвела на русскую общественность статья критика-публициста Н.А. Добролюбова «Ученики с медленным пониманием»[160], в которой он осуждал бездушное отношение учителей к отстающим ученикам, практику наклеивания ярлыков «неспособный», «безнадежный» и т. д. От учителей он требовал всестороннего исследования ученика, выявления причин его отставания.
В 1863 г. по инициативе Главного управления военно-учебными заведениями был разработан план создания в России обширной сети заведений «для отсталых» – попытка, значительно опередившая создание вспомогательных школ в Западной Европе[161]. Для педагогического руководства Главным управлением военно-учебных заведений были приглашены такие выдающиеся педагоги, как Н. Бунаков, В. Водовозов, К. Сент-Илер, К.Д. Ушинский, Ф.Ф. Эрисман. Главное управление издавало с 1864 г. «Педагогические сборники», редакторами которых были Н.X. Вессель и А.Н. Остроградский. В 1865 г. при всех военных гимназиях были устроены особые «повторительные классы» для неуспевающих, где восполнялись пробелы не только предшествующего класса, но и по всему пройденному курсу. В 1867 г. неуспевающие всех военных учебных заведений были распределены по особым прогимназиям, созданным в Петербурге, Москве, Пскове, Ярославле, Перми, Елизаветграде, Оренбурге, Омске. В 80-х годах XIX в. прогимназии были закрыты, а военные гимназии превращены в кадетские корпуса.
В 1868 г. Управлением военно-учебных заведений, кроме прогимназий для отстающих, была учреждена в Вольске на Волге особая военная прогимназия, в которую вместо увольнения переводили всех провинившихся и не подчиняющихся дисциплине учеников других военных гимназий. Вольская гимназия прославилась строгостью режима. Профессор И.А. Сикорский обследовал ее учеников и в 1882 г. на IV Международном съезде по гигиене на основании собранных материалов указал на необходимость не только строгости в воспитании, но и учета психопатологических особенностей детей[162].
До 80-х годов XIX в. дети и подростки, у которых наблюдались отклонения в развитии нервно-психической сферы, а также элементы умственной отсталости, нередко связанные с явлениями социальной запущенности, почти не привлекали внимания психиатров. В 1886 г. В.И. Яковенко писал: «К сожалению, вопрос о душевнобольных вовсе не замечает вопроса о детях, и их интересы забыты»[163]. По его словам, лишь в больнице Св. Пантелеймона вблизи Петербурга Городской думой было создано «единственное в стране небольшое отделение для идиотов». Автор полагал, что предстоящий съезд психиатров «не пройдет молчанием вопрос о душевнобольных детях».
На одном из заседаний I Съезда отечественных психиатров (1887 г.) с сообщением «О способах и целях воспитания болезненных и отсталых в душевном развитии детей. Средства их обеспечения в будущем» выступил И.В. Маляревский[164]. Он подробно остановился на собственном опыте работы с психически больными и умственно отсталыми детьми в специальном учреждении. В обсуждении доклада приняли участие Н.Н. Баженов, П.Я. Розенбах и Б.С. Грейденберг.
