С 1835 г. на юридических факультетах университетов началось преподавание судебной медицины. До этого времени, хотя на кафедре анатомии медицинских факультетов и разрабатывались технико-биологические вопросы, помогающие суду уяснить вид и характер преступного ранения, установленных законом правил назначения и порядка экспертизы не было.
В 30-е годы XIX в. начинается издание первых руководств по судебной медицине: в 1832 г. – С.А. Громова, а в 1848 г. – А.Н. Пушкарева. В Казани избранный в 1839 г. по конкурсу на кафедру судебной медицины уроженец Курляндии Г.И. Блосфельд представил «Начертание судебной медицины для правоведов, приспособленное к академическому преподаванию в российских университетах» (1847), годом раньше – сочинение «О пьянстве в судебно-медицинском и медико-полицейском отношении», а в 1859 г. – «Начертание правил, соблюдаемых при составлении и обсуждении, сообразно с законными постановлениями психологико-врачебных свидетельств».
По Высочайшему повелению от 14 ноября 1864 г. при каждом исправительном заведении в обеих столицах и губернских городах следовало учредить особые больницы для умалишенных преступников на 120 человек. Многие психиатры высказывались в поддержку такого порядка, поскольку это решало вопрос наблюдения и лечения, создавало условия для освидетельствования и испытания преступников, а врачи специализированных больниц могли выступать в качестве постоянных экспертов в судах. Однако решение о создании специализированных отделений при тюремных больницах в губерниях так и не было принято, и губернские собрания распоряжались судьбой «статейных больных» по собственному усмотрению.
Судебно-психиатрическая экспертиза, в особенности в первые годы земской психиатрии, значительно содействовала и развитию общих клинических знаний. До появления земской психиатрии врачами-экспертами везде, кроме столиц, были уездные врачи; вопрос о психиатрической экспертизе поднимался редко – только в самых очевидных случаях психической болезни. Со времени земской реформы и введения гласных судов, появления земских психиатрических больниц ситуация начала резко меняться. Поскольку в первые годы больные поступали в психиатрические учреждения главным образом через полицию, основной контингент состоял как раз из лиц, приходивших в столк-новение с законом, и судебная экспертиза стала важнейшим делом первых земских психиатров – на ней они учились клинической психиатрии. Поэтому первыми русскими руководствами по психиатрии в земский период были «Очерки судебной психологии» А.У. Фрезе (1874), «Сборник статей по судебной медицине» П.И. Ковалевского (1872), а не общие учебники. В специализированных журналах помещались статьи русских психиатров с описаниями случаев экспертизы. Также большой интерес представляли посмертные заочные экспертизы, возникавшие в связи с судом из-за духовных завещаний (в полном ли уме эти завещания совершены).
К середине 80-х годов XIX в. в России выделилась группа психиатров, которые стали высококомпетентными специалистами в области психиатрического законодательства и юриспруденции. На I Съезде отечественных психиатров был представлен ряд докладов, посвященных оценке статей российского законодательства о душевнобольных, порядку освидетельствования и условиям призрения больных, вопросам дальнейшего совершенствования законоположений в психиатрии. Следует особо выделить доклад И.В. Константиновского «Русское законодательство об умалишенных, его история и сравнение с иностранными законодательствами». Его можно считать первым в отечественной психиатрии обобщенным трудом по законодательству о душевнобольных, который содержал полный свод изданных в России указов, законов и других документов, а также обстоятельный анализ основных законодательных документов по психиатрии 12 зарубежных стран.
Вопрос о вменении обсуждался на V Пироговском съезде в 1893 г. (доклад Московского юридического общества), на IX Пироговском съезде в 1904 г. (доклады А.Ф. Бари и И.И. Иванова)[156] и на II Съезде психиатров в сентябре 1905 г. (доклады В.П. Сербского и А.Д. Марголина). В.П. Сербский различал «способность к вменению» как известное душевное состояние данного лица, определение чего входит в непосредственные задачи эксперта-психиатра, и «акт вменения» – приговор, который целиком принадлежит суду. Он находил правильным, что суд всякий раз индивидуально должен определять по своему усмотрению дальнейшую судьбу признанного невменяемым, но при этом «должно быть принято в расчет заключение эксперта…».
В 1904 г. на Берлинском съезде был выдвинут термин «опасное состояние преступника». Вопрос об опасном состоянии обсуждался затем на Гамбургском (1905) и Брюссельском (1910) съездах, которые признали, что «закон должен установить особые меры защиты по отношению к опасным преступникам, признавая их таковыми или в силу рецидива, или в силу их жизненных привычек, определяемых личными и наследственными признаками, проявившимися в учиненном ими преступлении». На Парижском совещании Международного бюро криминалистов в 1912 г., исходя из этого, был поставлен вопрос о «неопределенном сроке наказания» для опасных преступников.
На ряде международных съездов криминалистов обсуждался вопрос о преступниках-рецидивистах и психопатах. Русские психиатры и юристы также принимали участие в этой дискуссии. Касающиеся невменения психически больных статьи Уложения о наказаниях уже в 70-х годах XIX в. признавались неудовлетворительными, и в начале 1883 г. разработанный комиссией сенатора Фриша новый законопроект был передан на обсуждение Петербургского юридического общества. В феврале – марте 1883 г. статья законопроекта, касающаяся психически больных, обсуждалась на трех заседаниях Петербургского общества психиатров. В новом проекте данная статья была сформулирована так: «Не вменяется в вину деяние, учиненное лицом, которое по недостаточности умственных способностей, или по болезненному расстройству душевной деятельности, или по бессознательному состоянию не могло во время учинения деяния понимать свойства и значение совершаемого или руководить своими поступками. В сих случаях суд признает необходимым отдать такое лицо под ответственный надзор родственников или других лиц, пожелавших принять его на свое попечение, или же поместить во врачебное заведение до выздоровления удостоверенного установленным порядком».
Вместо неясных определений «безумие», «сумасшествие», «припадки болезни, приводящие в беспамятство», новое Уложение вводило более ясные психиатрические термины. Но большие дебаты вызвало общее обоснование определения вменения: «…не могло во время учинения деяния понимать свойства и значения совершаемого или руководить своими поступками», хотя в объяснениях к этому пункту указывалось, что невменяемость предполагает как отсутствие обеих способностей (понимания и руководства действиями), так и одной из них, поскольку «имеются некоторые формы психических страданий, при которых процессы мышления совершаются нормально, но прерывается соотношение между мышлением и деятельностью».
Большинство членов Общества психиатров и немногие юристы, в особенности А.Ф. Кони, находили, что критерий невменяемости с психиатрической точки зрения неудовлетворителен, и вообще вводить его в разбираемую статью не нужно. Защищали необходимость введения критерия невменяемости в закон немногие психиатры, в особенности В.Х. Кандинский и О.А. Чечотт, а из юристов – Б.К. Случевский. А.Ф. Кони весь закон предлагал изложить кратко: «Не вменяется в вину деяние, совершенное в душевной болезни или без разумения».
Психиатр Б.В. Томашевский выдвинул следующие положения: «Решению всегда подлежит вопрос, должно ли исследуемого считать психически больным или здоровым. Только это должен решать и доказывать врач-эксперт. Обязанность врача-эксперта должна состоять только в констатировании по правилам естественнонаучной техники фактов чисто медицинского, клинического свойства. Способность к вменению должна быть определяема судом… Существу душевной болезни не противоречит, что данный субъект оказывается в состоянии понимать последствия своих поступков, может различать правое и неправое в своем деянии, может чувствовать раскаяние в своем поступке». Это мнение Б.В. Томашевского поддерживал и М.П. Литвинов: «Будем ли мы говорить о «разуме», «свободе воли» или правильности понимания или руководства, мы во всех случаях вводим метафизические понятия и перестаем стоять на естественнонаучной точке зрения, единственно возможной для врача». И.П. Мержеевский указывал: «Душевная болезнь проявляется не в одной лишь психической, но и в физической сфере, и раз будет клинически доказано, что человек душевно болен, то действия его невменяемы… Частичная душевная болезнь не бывает, и, если он душевно болен, это отражается на всех проявлениях его жизни».
