Сто двадцать — и пульс в минус!

Твой взгляд, как в крови вирус,

Твой смех, как богов милость,

Я всё за него отдам!

Сто двадцать — и роковое!

Есть мы, но нас больше, чем двое!

Есть я, только вскрыт болью,

И вместе не быть нам!!!

На последних строчках он и вовсе срывается на пьяный хриплый крик, что до самого нутра ошпаривает меня, вызвав волну мурашек. Затем грубо отталкивает Алекса, и, заорав: «Ну что, Женька, прав он?! Дерьмовый из меня Пушкин?!», высвобождается из дружного захвата парней и уносится куда-то с тяжёлым грохотом.

А я всё ещё вижу его глаза, полные слёз.

И сжавшееся в камень сердце так болезненно...

Из оцепенения меня выводит внезапно несдержанный тон Валентина, обратившегося к Алексу:

— Да возьми ты наконец эту чёртову трубу!

Алекс

Я не мог с собой справиться. Меня лихорадило. Рвало вышку, сносило чердак.

Не мог стоять на месте, не мог ни с кем разговаривать, не мог улыбаться.

Мне нужно было что-то крушить.

Ломать. Бить.

Этим чем-то едва не стала надменная физиономия Сквидварда, когда я вернулся с проветривания и снова наткнулся на его высочество в коридоре…

Запотевшие стёкла такси. Дворники, отчаянно скребущие по лобовухе.

В башке винегрет из мыслей.

Матушка оборвала мне трубу, прежде чем я ответил. А это значит — что-то серьёзное. Она не сказала что, скинула, но по её голосу я понял — до утра это не потерпит.

Лялька без телефона, и это парит больше всего.

Надеюсь, у Севы хватит ума дождаться моего возвращения. Надеюсь, пакостник-Сквидвард о нём позаботится.

Мать вашу… как же я устал!

— Эй, шеф, это мой любимый трек, сделай погромче!..

— Она н-нашла ключи от сейфа… Вытащила ружьё… — сходу ошарашивает меня зарёванная, заикающаяся матушка, зачем-то удерживая над моим насквозь промокшим кепарём трясущийся зонт. — Заперлась у себя и… у-угрожает, что выстрелит себе в голову…

— Откуда у вас ружьё?

— Это ох-хотничье, Слава… он охотник...

Бросаю взгляд на Лялькины окна — в них теплится свет. Краем глаза фиксирую орущего в телефонную трубку дядю Славика в ярких прямоугольниках на первом, газую в дом…

И последнее, что слышу:

— Алекс, она беременна!

И тут из меня одним махом вышибают весь воздух.

Дальше всё мешается: матушкины вопли, дяди Славины вопли… удары его бетонных костяшек о мой череп… Мольбы, причитания, звон в ушах, мат, много мата, направленного на меня, в меня, глубоко...

Наконец сквозь невыносимый писк, перешедший в моей башке в какие-то странные низкие звуки, но почему-то так и не разорвавший меня окончательно, я различаю мамин зарёванный голос:

— Ну, пожалуйста, Слав, отпусти его!!! Прошу тебя, отпусти, отпусти!.. Пусть они поговорят!!! Ну, подумай о Николине, Слава!..

Наконец это останавливается. Дядя Славик отползает. Осознав, что снова в состоянии дышать, кое-как соскребаю себя с пола, принимаю полувертикальное положение и, машинально пересчитывая языком зубы и нащупывая утопленный в кармане смартфон, цепляясь за перила, поднимаюсь по лестнице.

Падаю на пол у Лялькиной комнаты, приваливаюсь плечом к двери.

— Ляль, это я, — пытаюсь выговорить, но сам себя почти не понимаю. Сплёвываю на пол, стучу и повторяю разборчивее: — Ляль, это я… Алекс… открывай…

Раздаётся щелчок — и меня до хруста костей сплющивает жаркими порывистыми объятиями.

— Алекс! Алекс! — плачет Лялька. — Прости меня, прости пожалуйста, я не хотела!

— Не-е-е, — ухмыляюсь я. — Так не пойдёт. Сначала ты мне всё расскажешь. Кто это сделал, Сева, да?

Башка заторможенно, но начинает работать. Лялька заволакивает меня в комнату. Теперь мы сидим так же у двери, только с её внутренней стороны. Лялька неустанно размазывает по своему лицу мою кровь, свои слёзы, ревёт, обнимает меня, снова ревёт...

— Сева? — настойчиво повторяю я не дающий мне покоя вопрос.

И в ожидании ответа наблюдаю за её суетой.

Вскакивает. Мечется по комнате. Хватает какие-то салфетки, что-то ещё, снова падает ко мне. У подножья кровати действительно двустволка, в тусклом свете ночника её багряно-красный отлив смотрится довольно зловеще.

— Ляль, ты с ума сошла? — заговариваю я чуть живее и адекватнее, пока она пытается заткнуть мне все щели тампонами. — Тебя перекрыло, или как?.. Скажи мне, это Сева?! Это важно!

— Нет, — наконец-то отрезает Лялька. Уже собранная, видать, моя красивая рожа её тоже отрезвила. — Это ты.

— Что? Что я? Я спрашиваю, ребёнок от Севы, Ляль?!

— От тебя ребёнок!

— Что?!

Тут я не сдерживаюсь. Резко поднимаюсь, отшвырнув от себя сестрёнку вместе со всей её долбанной аптечкой и дебильством. Однако, обнаружив вдруг, что меня шатает, спешно перебираюсь на кровать.

— Чё за дичь, Ляля?! — Выдергивая из носа тампоны и склоняя голову между разведённых колен, чтобы капало на пол, цежу я. — Не до шуток сейчас, хорош уже!

— А я и не шучу!!! — срывается вдруг она. И тут же кидается на меня, уронив меня на лопатки, причитает мне, оглушённому, дезориентированному окончательно: — Я люблю тебя, Алекс, безумно, больше жизни!!! Нет никакого ребёнка, я всё это выдумала! Просто я хочу быть с тобой, я люблю тебя, как ты этого до сих пор не заметил?! Почему ты этого не понимаешь?! Почему никто этого не понимает, никто!!!

Как только первый шок отпускает, я ещё интенсивнее отдираю и отпихиваю её от себя, отчего она орёт ещё громче и надрывнее. Без остановок, в одно предложение, или даже одно бесконечное слово:

— НетПожалуйстаАлексНеуходиЯнемогубезтебяЯнемогубезтебяЯтебялюблюТыженезнаешьничегоЯнесестратебеникакаяАлекс!!!

Разобрав лишь своё имя, я почти успеваю сорваться с кровати, и тут мой мозг состыковывает: «Я не сестра», — и я падаю обратно.

Тут же встроившись в меня, как 3-д пазл, обвив всем, чем только можно, уткнувшись мне в шею, Лялька замирает, будто не живая. А потом принимается бубнить какую-то ересь:

— То есть… мы с тобой двоюродные, получается. Но я слышала, что так можно. Что такое бывает. Такие пары. Даже у маминой подруги, тёти Светы, сестра замужем за двоюродным братом. И вообще, раньше это даже модно было… Когда всякие там короли были, они же так и женились, на кузинах, кузенах, знаешь…

Я прислушиваюсь к тиканью её наручных часов. К стуку собственного сердца. Постепенно расслабляюсь, почти успокаиваюсь.

А затем начинаю уже мирным, хоть и каким-то чужим, посторонним голосом:

— Пусти, Ляль. — Лялька трясёт головой. — Пусти, у меня ещё кровь не остановилась, мне нельзя так валяться — вырублюсь.

Отпускает. Снова сажусь на край, склоняюсь над полом. И в этот момент мне кажется, что за дверью точно кто-то есть, но решаю не заморачиваться.

— Чё за фантазии, Ляль? С чего ты взяла? — продолжаю вполне спокойно.

— Это не фантазии! — Она подкрадывается ближе. — Я свидетельство о смерти нашла. У Веры Юрьевны. Она, кстати, и твоя бабушка тоже.

— О чьей смерти, Ляль? Я не понимаю.

— О смерти моей настоящей матери, Русланы Калининой.

Я кидаю на неё взгляд.

— Ну, наша мама, то есть твоя мама, родная, она мне не мать, а тётя. Я об этом сама узнала уже после того, как мы с тобой познакомились. Короче, когда они были как мы, у них там любовный треугольник типа был: моя мама, твоя мама… Они, кстати, двойняшки были… И папа мой. Они сначала встречались, тётя Аня, твоя мать, с моим отцом, потом разругались. Подробностей я не знаю, в общем, она от него ушла. Ребёнка родила от другого, от твоего отца, тебя, то есть, понял? Назло моему, типа… А мои тогда сошлись. Только когда появилась я, моя мать умерла, сразу, в родах, и твоя решила заменить сестру, вернуться к любви всей своей жизни, понимаешь?..

— Ничего я не понимаю, Ляль, — бормочу я, давя на виски — башка страшно раскалывается. — Ничерта вообще...