— Ты нафига так насинячилась, сестрёнка?

— Я… это… эт я… — сквозь пьяные рыдания мямлит она. — Это я… должна была… под «Слот»… под эту… песню…

— Твою ж мамочку, Ляля! — Я помогаю ей выпрямиться и попить, проклиная себя за то, что немного не вовремя «бездействовал по ситуации». — Как я теперь тебя такую домой отправлю?..

— Не отправляй! — Испуганные расфокусированные глаза смотрят прямо мне в совесть. — Не отправляй… ик!.. Алекс… пжалста!..

— Ладно, ладно! — сдаюсь я. — Перекантуешься у меня. Утром поедешь…

Лучше б я её отправил…

Алекс

Кое-как доволакиваю пометившую чуть ли не весь путь (видать, чтобы в следующий раз не заблудиться) содержимым своего желудка Ляльку до дома, на глазах у Родственницы затаскиваю в свою комнату, укладываю на диван.

— Ой, мне так плохо… Алекс… Я так люблю… ик!.. тебя… — бормочет она.

— Взаимно, — цежу я.

Стаскиваю с неё промокшие кеды, затем носки, затем куртку, джинсы, заворачиваю её всю в одеяло и оставляю почивать до рассвета.

А сам газую в батину комнату.

Я намерен умолять, угрожать, убивать — делать что угодно, лишь бы эта стукачка снова не звонила матушке.

Батя, как обычно, задержался в автосервисе, и его я, скорее всего, теперь увижу только на смене, а вот у его пассии в его отсутствие руки развязаны…

А там такая фантазия... Стивен Кинг нервно курит в сторонке.

— Оччень добрый вечер, мадам!

Вхожу без стука, но одновременно со вселенской гармонией и божественной благодатью на лице.

Падаю к ней под бочок.

Она вся в какой-то чухне и в халате, лежит, ковыряет фисташки, втыкает в телек.

— Чё зырим? — Перевожу взгляд с блестящей чёрной жижи с глазами в экран, загребаю горстку фисташек, принимаюсь щёлкать. — А, я такое смотрел, голуби выживут, это точно.

Жижа цыкает:

— Это, вообще-то, классика… И там не о голубях.

— А о чём? — кинув в себя фисташку, уточняю я.

— Блин, Алекс… — не раскрывая рта шипит она, почему-то теряя терпение. — Тебе чё надо? Не видишь, я не могу сейчас разговаривать! Оставь меня в покое… Пжалста!

— А чё так… болеете? — сочувственно киваю на засыхающую на её ангельском лике мазутоподобность.

— Сск, уррод, — матерится чуть слышно.

А «Брат-2» она, значит, не смотрела…

— Да лан те, тётушка Олечка, я, может, подружиться с тобой решил, а ты ругаешься!

— Отвали от меня, Алекс!!! — взрывается она и отлипает от подушек, готовая мне глотку перегрызть. — Ты достал меня! Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай! Иди шпиль своих баб!!!

И тут я смекаю, что она то ли сослепу не разглядела, то ли просто не помнит, как выглядит Лялька, и, походу, приняла её за какую-то левую мадам, коих я, кстати говоря, приглашаю к себе раз в столетие примерно.

А значит, мне сегодня не нужно её убивать.

Аллилуйа!

Советую добавить к жиже чесночку и кетчупа, чмокаю её ручку — единственное доступное глазу чистое место, сваливаю.

Вернувшись в свою комнату, обнаруживаю, что Лялька перебралась на пол, — видать, так удобнее, — соскребаю её оттуда, укладываю обратно на диван.

Затем плетусь в душ, переодеваюсь в домашние брюки, снова возвращаюсь и, присев рядом с сестрёнкой на край, долго уговариваю себя черкануть матушке, чтобы не волновалась. А ещё думаю, где взять что-нибудь постелить на тот же пол. И вообще, как там уместиться, не отрезав себе ноги... Так долго, что мысли постепенно расползаются, как обдолбавшиеся слизни: вспоминаю вчерашний вечер, сюрприз в подъезде, беспокоюсь о Севе, успокаиваюсь, вспомнив о Натахе, опять тревожусь из-за неё же, пытаюсь дозвониться до Севы, матерю аппарат… и в итоге сам не замечаю, как меня смаривает…

Побудка оказывается бодрой и запоминающейся. По глазам сечёт свет. С меня сдёргивают одеяло. Моментом одупляюсь: мы в одной постели с Лялькой, она в трусах, а над нами остолбеневшая матушка!

Прошибает холодный пот. Я вскакиваю. Губы матушки дрожат.

— Между вами было что-нибудь?!

— Нет, мам, ты чего!

— Было или нет?!!

Она на грани. Краем мозга благодарю всевышнего, что хотя бы наполовину одет, пытаюсь приобнять, но тут же получаю по граблям, и сразу же — по лицу. Звонкая пощёчина оглушает и одновременно приводит в чувства.

— Мам, ты что?! — ошарашенно стонет Лялька. — Мам, не бей его пожалуйста, это я виновата, я перебрала вчера!..

— Живо одевайся, и домой! — приказывает матушка и рвётся на выход.

Но мы с Лялькой в два голоса её не пускаем:

— Мам, ты обалдела, ты чего там себе напридумывала?..

— Да это случайно, мама, правда!..

Уже в коридоре она резко разворачивается ко мне:

— Лучше бы ты так и не был моим сыном!..

Никогда не думал, что человеческие глаза могут вмещать в себя столько ненависти.

Женя

Пальцы неуверенно перебирают связку. Вот он ключ — тот самый, что уже который месяц неустанно открывает чужую дверь.

Дверь чужой квартиры. Без навечно поселившейся на холодильнике маленькой ёлки. Без самодельного стеллажа с детскими книжками. Без физалисов и рябины под окнами…

Два дня я провела в Архангельском, налаживая отношения с Милкой. Сказать по правде, это было нелегко. Она, несмотря на то, что уже успела найти себе нового приятеля, никак не могла мне простить тот поцелуй с Валентином, о котором она, конечно же, узнала. И конечно же, от самого Валентина, то ли решившего поглубже ранить её, то ли по каким-то причинам всё-таки намеренного превратить мою жизнь в ад.

Мы долго разговаривали, чуть было не переругались ещё больше, но как раз в этот момент позвонила мама. Милке, потому что свой телефон я оставила в квартире дяди Вити, когда оттуда сбежала. И когда я продолжила ругаться уже с мамой, и, дойдя до точки кипения, срывающимся на хрипоту голосом кричала ей в трубку, что никогда к ним не вернусь, Милка не выдержала и сама подошла утешать меня. И потом мы весь вечер плакали, просили друг у друга прощение и клялись, что впредь ни один парень не разрушит нашу крепкую, проверенную годами, дружбу.

А сегодня я снова приехала в город. Благодаря той же Милке, заверившей меня в том, что именно я должна пойти маме навстречу.

Ну хорошо, я поговорю с ней. Без криков, на которые я сама сейчас не способна. И ещё раз попробую убедить её в том, что прикосновение дяди Вити мне не привиделось. А если не получится, если моя мама снова встанет на его сторону... что ж, тогда я просто вернусь обратно.

Сегодня суббота, и у мамы выходной, а вот дядя Витя, по моими расчётам, как раз должен быть на смене.

Я вхожу и прислушиваюсь. Странно. Дома тихо. Может быть, мама вышла за продуктами?

Разуваюсь, стягиваю куртку и бесшумно продвигаюсь в комнату. Обращаю внимание на то, что постель моя убрана, а диван сложен. Нахожу глазами свой «Редми», так и висящий на зарядке. Снимаю его и притуляюсь пятой точкой на трюмо, чтобы внимательно просмотреть сообщения.

Я почти уверена, что Артём меня потерял, и готовлюсь написать ему что-то в своё оправдание. Но, смахнув непринятые от мамы и напоминание о дне рождения Наташи, не обнаруживаю в своём, видно очумевшем от передозировки энергией, телефоне больше ни слова.

То есть, абсолютно никаких других уведомлений. Ни сообщений от Артёма, ни пропущенных...

Неужели он так сильно обиделся, что я тогда ему не ответила?..

Из задумчивости меня выдёргивает голос.

— Вот она!.. намотана… — усмехается дядя Витя, повиснув в косяках между коридором и комнатой.

По белеющей под распахнутым пальто майкой и бутылке пива в руках я с досадой понимаю, что просчиталась, сегодня Витя не на смене.

— А я знал, что ты сама прибежишь, зря твоя мать переживала.

— Где она? — полушёпотом спрашиваю я.

— В поезде! — Он скрывается, чтобы раздеться и, судя по звукам, разбросать обувь. — Дом ваш в Феодосии продавать уехала!