— Да уж, — вздыхаю я, мгновенно вспомнив все пересмотренные за ночь ролики. — А ты точно хороший друг! — заявляю громко и твёрдо. И останавливаюсь, чтобы лучше видеть его «тёплые» глаза.

В эту минуту меня снова распирает от чувств: от безграничной любви, тоски, нежности, ревности, злости… Какие из них к кому — я сама не понимаю, но, поймав растерянный взгляд этих, сто пудов, ещё и самых трогательных в мире глаз, уже не способна держаться. Тянусь к нему и буквально повисаю на нём, прижавшись щекой к сырой дутой куртке и вдыхая какой-то родной, смутно знакомый мне аромат безмятежного детского счастья...

Возможно, это запах табака.

Мой папа тоже курил.

Артём несмело, одной рукой, но всё же тоже меня приобнимает. И мы долго так стоим, прижавшись друг к другу и просто забыв обо всём на свете. Пока в какой-то миг холодная липкая материя под моей щекой не вибрирует от его хриплого голоса.

— А ты когда-нибудь качалась на качелях под дождём?

— Не помню, — пожимаю плечами я. — Вряд ли. У моей мамы была какая-то странная фобия. Она, как только начинался дождь, сразу загоняла меня домой.

— Тогда сейчас у нас, кажется, есть шанс исправить эту чудовищную несправедливость! — улыбаясь, Артём указывает в сторону мокнущей, как и мы, под усиливающейся моросью детской площадки.

*строчки из стихотворения Бориса Заходера

Женя

Так как одни из качелей оказываются сломанными, а вторые подозрительными, мы решаем не рисковать и впасть в детство на другом аттракционе: большой облезлой карусели, которая, к счастью, хоть и такая же старая, но вполне рабочая.

Артём раскручивает меня, потом запрыгивает на противоположное сидение сам, и мы кружимся, смеясь и визжа от восторга.

— Слушай, будет не очень, — кричу я, — если как в «Трудном ребёнке» получится! Это фильм такой древний, смотрел?

— Это когда всех стошнило, что ли?! — Артём смеётся.

А потом ненадолго залипает в телефон и, убрав его, резко соскакивает на землю.

— Ладно! Пойдём тогда в другое место, я тебе кое-что покажу. Там новую площадку поставили, на ней такие качели прикольные есть, тебе понравятся! Надеюсь, в такую погоду там не людно.

— И часто ты на качелях качаешься? — повинуясь, спрашиваю я.

Мы выходим со двора на какую-то очередную дорожку, в которых я не разбираюсь, и мокрые, ещё уцелевшие на кустах, листья, словно хватаясь и не пуская нас, тихо шелестят по нашим курткам...

На «новой» площадке, куда меня приводит Артём, обнаруживается много всяких штук: лазалки, лабиринты, машинки, паровозы для малышей. А ещё трёхэтажная горка и… абсолютно ни-ко-го!

В размытом свете фонарей я различаю лишь рябь усилившегося до того, что его уже не назовёшь моросью, дождика.

Прикольное чувство рождается внутри: будто мы захватили весь этот мир и теперь можем позволить себе всё, что до этого было нельзя.

Первым делом подхожу к качелям-гнёздам, думая, что ради них мы здесь, и оказываюсь неправа: Артём зовёт меня к другой конструкции, которая движется не только вверх-вниз, но ещё и по кругу.

Взявшись за специальные поручни, мы садимся с двух сторон на сидушки и, отталкиваясь ногами, взмываем ввысь и тут же ухаем обратно, в бездну, а кружащая вокруг мокрая пыль, дождь и листья создают ощущение полной нашей принадлежности разгулявшейся стихии.

— Класс! — кричу я из-под бьющих по лицу волос. — Ты был прав, это очень круто!

— Серьёзно? — искренне радуется Артём. — Тебе правда здесь нравится?!

— Чувствую себя ветром!

— А слабо скатиться с горки? — внезапно доносится откуда-то.

Я тут же озираюсь по сторонам в поисках источника пронзившего меня до мурашек знакомого голоса: за оградкой, отделяющей площадку от расположенного следом парка, в просвете между деревьями ярким пятном в глаза мне бросается куртка Алекса. Судя по расслабленной позе, рукам по карманам, он не первую минуту там стоит и за нами наблюдает.

— Алекс! Ты чего так пугаешь? — Артём останавливает кручение и, спешившись сам, аккуратно придерживает свою сторону, чтобы я смогла тоже спуститься с качели. — Ты давно здесь?

Алекс перескакивает на «нашу территорию», подходит, и они, как ни в чём не бывало, обнимаются, а мне начинает казаться, что меня одну здесь раздирает вопрос — это что опять за… Почему Алекс ведёт себя так… так непредсказуемо, как минимум! То он исчезает без объяснений, то снова появляется, словно ниоткуда. И Артём почему-то даже не думает ему за это предъявить!

Словом, я опять в бешенстве. И сама готова Алекса с горки спустить.

И даже не только с горки…

Однако моя помощь ему не требуется. Несмотря на опасения Артёма, что аттракцион под ними развалится, что им пришлют трёхсоттысячный штраф за него, и всё такое прочее, через минуту они оба уже взбираются по защищённому прозрачным пластиком лабиринту, переходящему в высокую лестницу и закрытый спуск.

— Женька, ты с нами?! — неожиданно зазывает меня Алекс.

И тут я понимаю, что теперь подпишусь на что угодно, лишь бы он опять куда-нибудь не делся. И что стоит ему только назвать меня по имени, как я буквально готова лететь за ним хоть на край света.

Чёрт. Я умираю! Без него умираю, с ним умираю! Как бы я на него ни злилась, как бы ни был прекрасен Артём… пока он есть, существует… Алекс… Пока он где-то рядом, я просто не смогу испытывать таких же сильных чувств ни к кому другому.

От осознания этого факта хочется «убиться об стену», как выражался один мой виртуальный знакомый…

Я забираюсь наверх, бубня что-то про клаустрофобию и про то, как же я ненавижу их обоих. Отчасти это правда...

Накатавшись с горки, к счастью, под нами так и не развалившейся, мы придумываем пойти в расположенный за парком торговый центр, что призывно подмигивает нам огнями разноцветных вывесок с «вкусными» названиями.

Подходя к «крутилке», Алекс нарочно опережает нас, оказывается за стеклом и, двигаясь спиной вперёд, строит нам рожи. Вернее, его странные жесты означают сначала «я слежу за вами», затем что-то, понятное, судя по всему, только Артёму. А в самом конце он успевает выдохнуть на разделяющую нас преграду, начать что-то выводить, но не успев дорисовать что хотел, просто «стреляется» из пальцев.

Где-то глубоко внутри меня всё ещё бесит, что он явно пытается свести нас с Артёмом, но, в то же время, я чувствую какой-то душевный подъём, радость. Пусть даже так, за стеклом, во всех смыслах, но он рядом. Я могу его видеть, заряжаться его энергией, запечатлевать и запечатывать в сердце каждое его слово и каждый взгляд…

Прозябшие и промокшие насквозь, мы решаем, что неплохо было бы согреться за чашечкой кофе, находим кафе и занимаем свободный столик.

Алекс идёт заказывать, мы с Артёмом, вяло переговариваясь, наблюдаем, как у кассы его узнают и окружают какие-то девчонки, и с одной из них, уступив свою очередь, он отходит в сторону.

— Ну всё, похоже, останемся мы сегодня без кофе, — закусывая губу, понуро бормочу я.

Наблюдать за тем, как на того, кем я дышу, вешаются всякие непонятные человекоособи, ещё сложнее, чем терпеть его отчуждённость и безразличие.

— И часто так бывает? — с трудом сохраняя лицо, спрашиваю у Тёмы.

— Да нет, — он неопределённо качает головой. — Знаешь, у нас же как, даже если узнал какую-то фигуру из местных, стараешься этого не показывать. Типа, он же местный, такой же, как я, нечего его самолюбию льстить, ещё возгордится, урод такой…

— Ты так говоришь… А ты так не считаешь?

— Насчёт Алекса?

— Нет, ну в принципе. Если бы я, например, стала знаменитой, пусть даже на уровне нашего города, ты бы ко мне подошёл или тоже сделал вид, что не знаешь меня?

— К тебе бы подошёл, — тепло отвечает Артём и, засмотревшись в его глаза, я пропускаю момент, когда возвращается Алекс.

— Пардон за задержку. Надеюсь, никто не против, если мадам присоединится к нам?