— Твой псевдоним Маяковский?

— Мой псевдоним Свиридов, Маяковский моя настоящая фамилия.

— Прекрасно! — потеряв терпение, восклицает она и швыряет мою тетрадь на центральную парту, чтобы передали. — Что ж, раз ты осознаёшь свою гениальность, я не буду тебе об этом напоминать. А для тех, кто забыл: на прошлом уроке мы писали сочинение по теме «Как я провёл лето»…

— Согласитесь, школьная программа сильно устарела, — перебиваю я и чуть повышаю голос, чтобы перекрыть протяжный разочарованный гул (Курильщикам носков давно надоели мои препинания с учителями). — Она слишком ограничена рамками и похожа на клетку, из которой все мечтают вырваться…

Русичка замирает со стопкой макулатуры в руках, снова устремляет взгляд в мою сторону и даже заинтересованно склоняет голову на бок.

— Ты хочешь сказать, что, игнорируя знаки препинания, ты раздвигаешь эти самые рамки? Ты серьёзно на это надеешься?

— Для себя да.

— А, ну ясно. Очередной идейный нигилист. Базаров! Живу так, как считаю нужным! Нужным, а не правильным, — обращается она больше к классу, — так?! Так вот, спешу тебя разочаровать, Свиридов: большинство из тех, кто пытается бороться с системой, в итоге становятся её частью. Кто-нибудь может мне сказать, почему так?..

— Но у нас же русский, а не философия, — громче, чем дозволено, тянет кто-то, и рассвирепевшая русичка выхватывает робкого недовольного из толпы…

Я бы продолжил вести с ней диспут даже несмотря на то, что она так быстро ко мне остыла, но как раз в это время до меня добралась, наконец, моя застрявшая где-то тетрадь. Я открыл её и наткнулся взглядом на карандашную приписку ниже моего разукрашенного кроваво-алыми росчерками сочинения.

«После уроков в малышковой раздевалке»

Женя

Меня знобит. Я уже сама не знаю, зачем сделала это. Но в момент… в ту секунду, когда я окончательно удостоверилась, что Алекс и есть Васдушка, я не смогла бы бездействовать. Я бы взорвалась. Это он! Боже мой, это действительно он… С утра я всё ещё сомневалась, отметая все найденные ночью подтверждения, боясь поверить им до конца…

Крестик на видео… «крестик к телу, бог в душе»… на одном из роликов, поцеловав его, он смеялся, что «боженька» покарает его за гордыню и энергетики…

История про котёнка… Это видео я пересмотрела несколько раз. Алекс рассказывал про котёнка, которого предали дважды: как только родился и ещё «не прозрел», и позже, когда «поумнел», «всё осознал» и «навострил уши». Второй раз, как он сказал, было намного больней... Здесь без лишних пояснений понятно, кого на самом деле он имел в виду, и что «кошка-мать», «ради маскировки, видать, даже сменившая имя», это вовсе не кошка…

Тяжело было смотреть этот ролик. Никогда не видела Алекса таким разбитым… Ещё тяжелее стало, едва до меня дошло, когда и где он его записывал. Но мой мозг почему-то упорно отказывался сопоставлять полученную информацию с тем, что я знала о Васдушке, а, сопоставляя, отрицал очевидное.

Даже в тот момент, когда я перечитала сохранённые у себя тетрадке строчки.

«…Я тебя за руку

Ты меня завтраком

Я к тебе с Африкой

Ты меня в Арктику

Я твоим шарфиком

Психика шаткая

Ножками шаркаю

И всё в порядке…»

И наконец сообразила, что там могло быть за слово. Скорее всего, там поместилось бы только «мам», или «ма»…

Однако, даже это меня ещё не убедило.

Видимо, мне просто нужно было время, чтобы свыкнуться: это всё-таки он. Человек, который, пусть в своей, довольно спорной, манере, но всё же пропагандирует ЗОЖ, уважение к старшим, любовь к ближнему, самопожертвование и другие давно забытые ценности. Говорит о том, что необходимо уметь прощать, не зацикливаться на материальном… И при этом ни капли не похож на праведника. Дурной, живой, сильный, харизматичный… это всё мой Васдушка.

Мой человек.

Но я не могу рассказать об этом Алексу! Я не могу ему признаться, что Crazy Frog — это я! И даже если бы призналась, что бы это изменило? Вряд ли он, как и я, верит в предопределение и знаки. И во всю эту чушь с «единственным не параллельным». Скорее всего, ему вообще не понравится эта новость, ведь тогда вскроется ещё и то, что мне известны его больные точки, а он, как я уже поняла, из тех, кто всеми силами стараются казаться неуязвимыми.

Я не знаю, как он отреагирует, и боюсь с ним говорить об этом. Так зачем я сама позвала его сюда?

Алекс

Очередной флешбэк.

Второй час ночера. Отсыревшие гаражные стены. Сизый дым, вонь и жжёная пыль от калорифера.

Сева в кресле из покрышек, я в кресле из кресла. Курим «трубку мира» на двоих.

— Ну, давай, — начинаю я. — Я готов отпускать грехи. Вываливай.

— Чего тебе вываливать? — усмехается Сева.

Передаёт сижку, откидывается обратно, тискает Кота. Я затягиваюсь горьким дымом и молчу.

Долго.

Пока его самого не пробирает на откровения.

— Да всё как-то… паршиво. Надоело. Гнетёт.

— Осеннее обострение?

— Тип того… Никакого просвета, понимаешь? Мать с батей бухают. Всё никак не простят мне тот пятихатник… Она вчера вообще по телефону матом крыла меня, сказала, чтобы домой не приходил больше… С Наткой, блин, та же фигня…

— Ты её любишь?

— Нет.

— Чё не разбежитесь?

— Да ты попробуй с ней разбежаться! Она невменяемая, говорит, сначала меня убьёт, потом на себя руки наложит. Вот, смотри! — Он разгрызает и разматывает со своей ладони грязный бинт, и я вижу похожий на язву шрам в самом её центре.

— Это чем? Гвоздём?

— Пилкой для ногтей.

— Насквозь?

— Нет, сил не хватило.

Мы замолкаем. Я и не подозревал, настолько там всё запущено.

— Я думал, это после караоке у тебя, — заговариваю снова.

И возвращаю Севе остаток отравы.

— Угу. А знаешь, в чём прикол? Она сама ржёт, называет меня великомучеником, а вот это, — он кивает на ладонь, — стигматом. Говорит, что послана мне, чтобы я потом в рай попал. И ещё перед всеми унижает по-всякому…

Сева тушит пальцами и яростно трамбует в пепельницу окурок, и, наблюдая за этим, я молчу. Не хочу давить на него, пусть успокоится сначала.

— …И вообще говорит, что мне с ней повезло, потому что, когда мы закончим школу, ей предки квартиру подгонят. И, типа, она меня такого приютит, и мы с ней будем жить нудно и счастливо.

— Какого «такого»?

— Ну, без бабла там… без образования…

— Ты говорил, на физрука пойдёшь.

— Не пойду я никуда. Надо было после восьмого идти в техникум. Теперь в армию только, если возьмут… и в шинку… с тобой, — он усмехается.

Я решаю пропустить подкол мимо ушей. Неприятное напоминание, и он это знает.

— Тебя Натаха в армию не пустит, — выдыхаю, приняв полулежачее положение и уставившись в потолочную плесень. — Она как-то ляпнула, что будет тебе ногу ломать. Походу, не шутила.

— Сломает, — подтверждает Сева. Но потом так круто меняет тему, что я не сразу вкуриваю, о чём вообще речь: — А меня к ней тянет, понимаешь? Не могу с собой ничё поделать. Не было у меня раньше такого ни к кому вообще.

— Ты о чём? — уточняю, засомневавшись уже в его адекватности. — К кому тянет? К Натахе?

— Да к какой Натахе!.. — Он рывком выбирается из колёс, мечется вместе с Котом, от страха оседлавшим его загривок, в итоге наваливается на столешницу. — К новенькой, к Женьке. Я ей стихи написал… прикинь?

— Твою ж мамочку… — Я накрываюсь локтями. — Только не заставляй меня это слушать! Мне материться нельзя!..

Последующие минут десять Сева пытается отодрать мои запястья от моих же ушей и зачитать мне прямо в мозг свои слюнявые сочинения. Я, естественно, упираюсь и брыкаюсь. И наша борьба, приправленная криками и смехом, заканчивается, как обычно, ничем: выдохшись, мы расползаемся по разным углам и долго и мрачно, каждый о чём-то своём, втыкаем в стенку.