Ножками шаркаю

И всё в порядке…

И в очередной раз пытаюсь вспомнить, что же там было за слово… В конце точно должно быть какое-то слово, которое, мне так кажется, он в итоге вырезал. А через день, между прочим, исчез и сам текст, озаглавленный как «синий бред».

Я уже пыталась подобрать рифму сама, но поэт из меня не вышел.

А тут как из-под земли вырастает мама…

— Жееень…

Она опускается на диван, и я поджимаю ноги, а потом откладываю дневник под подушку и сдвигаюсь к стенке.

— Что ты там читаешь? — Делает вид, что ей интересно. — Ну, как хочешь, можешь не показывать… Жень, я хотела поговорить с тобой насчёт дома в Приморском… В общем, я подумала, что мы, наверное, были не правы. И, если тебе этот дом действительно так дорог, мы не будем его продавать. Лучше поедем сами отдохнуть на море, правда? — Она проводит рукой по моим волосам, а я всё ещё настороженно ожидаю подвоха. — Как ты смотришь на то, чтобы рвануть туда летом?

— Втроём? — уточняю я.

Это же папин дом, как мы можем ехать туда с дядей Витей?..

— Ну, конечно втроём, дочь, — неискренне улыбается мама. — Ты же взрослая уже девочка, понимаешь, что мы одна семья. К тому же, без Вити нам там не справиться. Там же нужно подделать что-то, починить. Ну, кто с этим ещё разберётся, кроме мужчины? Не мы же с тобой! Везде мужчина нужен, дочь. Просто нужен по жизни. Кстати, хочу тебя кое с кем познакомить, идём!

Мама поднимается и, поторапливая, как будто за стенкой ожидает какой-то сюрприз, для чего-то выманивает меня из комнаты.

Мы заходим на кухню, и там я вижу то, что отказываются видеть мои глаза: за столом, попивая чаёк на пару с моим, к несчастью, будущим отчимом сидит… кто бы мог подумать… опять Милкин Валентин!

Это ещё что за… С какого перепугу он вообще здесь оказался?!

После объяснения мамы вопросов у меня меньше не становится.

— Присаживайся, Жень, знакомься, это Валентин, Витин племянник. Он, кстати, учится с тобой в одной школе, я сама узнала только что.

— Мы знакомы, — строго заявляю я, буравя взглядом хитрое, наглое и вечно хмурое лицо под белобрысой чёлкой.

— Правда? — переглядывается с пожимающим плечами дядей Витей мама. — А я и не знала. Валентин, ты же вроде сказал, что вы…

— Да вы, наверное, не поняли, — вяло, словно нехотя, объясняется он, вальяжно отвалившись на вздувшиеся сухими пузырями обои. — Я сказал, что знаю вашу Женю, но пересекаться как-то не доводилось.

Почему он врёт?! Почему он всё время что-то скрывает и выкручивается? Теперь я окончательно убедилась в том, насколько мне неприятен, почти омерзителен этот скользкий, на самом деле, при всей своей чудо-внешке, парень. Какого чёрта он вообще здесь делает? Что ему нужно от нашей семьи? Что ему опять от меня нужно?

— Да? — обескураженно моргает мама.

Бедная, наверное, думает, что это у неё что-то с мозгами.

Снова смотрю на Валентина, и во рту горчит от того, насколько пристально, я бы даже сказала, хищно, с лёгкой ухмылочкой, заметной мне одной, он за мной наблюдает.

Боже… Он реально пугает уже.

Так и не дождавшись окончания чаепития, я возвещаю маме, что срочно иду гулять, потому что сидеть в такой обстановке становится тошнотворно. И потому что Валентин… Потому что у меня гора претензий к этому странному человеческому экземпляру, на которые, я надеюсь, у него найдутся ответы.

Я знала, что он подорвётся за мной. Я уже почти уверена, что он меня преследует.

Мы выходим из дома. На мне домашняя клетчатая рубашка и джинсы. На нём бессменный светлый плащ.

— Ну, и как ты это объяснишь? — сразу же наезжаю я.

— Что именно?

Больше всего бесит, что он, как обычно, абсолютно спокоен.

— Как что?! Что ты делаешь у нас в квартире? Почему ты никогда не говорил, что дядя Витя твой… твой… Погоди-ка... Это что, тот самый дядя, который «не прочь бы замутить»?.. Ты издеваешься?!

— Ты такая забавная, когда орёшь.

— Я не ору!

Тут я случайно запутываюсь в кустах раскидистого шиповника. Цепляюсь серёжкой за ветку, и не могу идти дальше.

Вот позор! И зачем я только напялила эти кольца!

Пытаюсь высвободиться из колючего капкана, а Валентин, чёртов засранец, сунув руки по карманам, с едва уловимой ухмылочкой на всё это смотрит.

— Слушай, ну помоги! — наконец взвываю я.

И тут же жалею, потому что вместо того, чтобы легко и быстро расстегнуть замочек самой, вынуждена терпеть физическую близость своего мутного будущего родственника, наверное, с минуту, пока он издевательски-медленно, растягивая своё удовольствие и мою пытку, с этим справляется. Вдыхать его «лимоны и мяты», да ещё и чувствовать себя при этом полным ничтожеством!

Прикосновение к тёплой коже шеи холодных пальцев и насмешливый взгляд «сиамских» глаз вызывает во мне настоящий шквал эмоций, и я еле держусь, чтобы не оттолкнуть от себя «спасителя» вместе с собственным ухом, наверное.

— Фух, наконец-то! — выдыхаю, как только он меня освобождает. — Так что, ты будешь отвечать?

Мы спускаемся во двор, на детскую площадку, где я тут же плюхаюсь на ближайшую скамейку, скрутив волосы в жгут и откинув их за спину, и прищуриваюсь от слепящего солнца, вырвавшегося из-за спины Валентина.

— Нет, — коротко отзывается он, разместившись рядом, и со скучающим видом оглядывается по сторонам.

— Тогда какого чёрта ты вообще за мной попёрся?! — окончательно расхожусь я, резко от него отодвинувшись. — И где вообще Милка, разве вы не должны быть вместе сейчас?

— Я её послал.

От услышанного у меня глаза на лоб лезут. От всего. От его заявления, от жуткого хладнокровия, от мыслей, как там бедная Милка...

— Как это… послал… Она же так тебя…

Я осекаюсь. Не стоит ещё больше раздувать его и без того гипертрофированное Эго. В отличие от Алекса, у которого тоже, и, возможно, даже больше, завышена самооценка, Валентин уж точно этого не заслуживает.

Да, Алекс тот ещё зазнайка, но он, по крайней мере, честен с людьми, которые его окружают и, теперь я в этом почти уверена, отдаст тому, кто ему дорог, буквально всё…

А Валентин?.. Что можно ожидать от Валентина, ну, кроме подставы, обесценивающей все самые положительные его стороны, если таковые вообще имеются…

— Скучно стало. — Наконец до меня доходит смысл произнесённой бездушным красавчиком фразы. — Да блин, сколько можно названивать!..

Алекс

Есть лишь один действенный способ стащить с Севы тот грёбаный панцирь, в который он неизбежно замуровывается, как только что-то не так.

Забить.

Ни больше ни меньше.

В субботу вечером он настолько вызверил меня своей молчаливой загадочностью, что я, чтобы невзначай его не прикончить, решил просто свалить восвояси и завершить день так, как начал: в кругу своих многочисленных ненаглядных родственничков.

И это подействовало лучше всяких уговоров.

Сегодня мы до обеда прорезвились в «преисподней», а вторую половину дня стираем подошвы наших одинаковых неубиваемых адиков об индивидуальные особенности «далеко замкадного» асфальта.

Солнце по козырьку кепки, расплавленные улицы, запах сырой земли. Бабье лето в самом разгаре.

На Севе футболка с Патриком, и я вспоминаю наш идиотский разговор с Лялей и данное ей обещание.

— Сев, чё там с Натахой у тебя?

— Да так… разбежались, — отвечает он неохотно.

И, дабы не вогнать его обратно в любимый панцирь, я тут же выкладываю, к чему, собственно, спрашивал.

— Просто тут, оказывается, очередь на тебя. Даже Лялька моя, походу, на тебя запала.

Сева кидает на меня страдальческий взгляд.

— Просит научить её целоваться, прикинь! Видать, чтобы тебя потом наповал сразить своим новым скиллом!

Сева ржёт:

— Серьёзно? И ты чё? Прям так и сказала — учи целоваться? А ты?

— Ну, я хотел её убить, но постеснялся. Кароч, доверяю эту священную миссию тебе, — хлопаю угорающего Севу по плечу. — В смысле, научить, а не убивать, с этим я сам как-нибудь справлюсь. Только потерпи пару-тройку годиков, повстречайся пока с Натахой. Ну или с Новенькой, это уж сам решай…