На ней огромными кровавыми буквами выведено:

«Артём С., я тебя люблю!»

И тут же, ниже: «Севастьянов — чудак», только с другой буквы.

— Как думаешь, это Натка написала? — спрашивает Сева.

— Какую именно?

— Да не знаю, обе. Они одной даже краской вроде… А, вообще, краска это? Мож, кровь?..

Он спускается на пролёт и осторожно касается раненой рукой липкой настенной надписи. Я тоже подгребаю ближе:

— Думаешь, она тут барана всю ночь разделывала?

— Да не знаю я, после пилки я уже ничему не удивляюсь…

Нас прерывает гулкий скрип двери, раздавшийся в глухоте сопящего дома, будто треск исполинского дерева.

Женя

— Доброе утро, соня!

Проснувшись в тихом ужасе от голоса Валентина, я долго не могу понять, как такое вообще возможно. Как я могла оказаться в его квартире? Я что, была пьяна? Но, постепенно восстановив в голове ход вчерашних событий, я немного успокаиваюсь и даже с благодарностью принимаю поднесённую мне кружку чая.

— Кхм, тьфу!!! Что это?! — тут же прыскаю, ощутив во рту очень странный вкус, похожий на вкус ополаскивателя для горла. — Я думала, это чай!

— А это и есть чай. — Валентин забирает у меня кружку, чтобы не расплескала. — Травяной. Тебе полезно, между прочим. — И, дождавшись, пока я снова в состоянии пить, передаёт мне её обратно с оттенком ироничной гордости во взгляде: — Мама заваривала.

— Прекрасно! — Приняв варево во второй раз, я поднимаюсь в постели, осматриваюсь, и, заметив наконец, что сверху на мне лишь полупрозрачный домашний топ, едва ли снова всё не переворачиваю: — Блин, Валентин!!! Какого чёрта я не одета, кто раздел меня?! Ты меня раздел? Признавайся давай!

— Тоже мама. — Ухмыльнувшись, он вновь отжимает у меня кружку и ставит её на табуретку. — Да не кипишуй ты, чего я там не видел.

— Я надеюсь, ты ничего там не видел! — продолжаю ошалевать я. — И что ты вообще здесь делаешь, ты должен быть в школе!

За окном ещё светло, а на Валентине его домашняя футболка-палатка, и это как минимум странно.

— Между прочим, с твоей стороны невежливо орать на меня, — заявляет он, неспешно направившись к шкафу. — Всё-таки ты у меня в гостях. В школе сегодня короткий день, я уже отстрелялся. А скоро мне на съёмки…

Говоря это, он вдруг без стеснения начинает переодеваться. И не только футболку, но и спортивные брюки с себя снимает, что повергает меня в очередной шок. Приходится отвернуться, и чтобы куда-то деть глаза, я сначала нахожу единорожку, а, прижав её к себе, обвожу взглядом комнату, снова поражаясь убогости обстановки. Даже не убогости, а неопрятности: кажется, здесь нет ничего чистого, как будто в этой квартире живут какие-то алкаши.

Что с образом педантичного, всегда какого-то напомаженного и благоухающего Валентина как-то не очень сочетается...

Но тут в дверях появляется женщина, по-видимому мама, и всё окончательно встаёт на свои места: её, некогда красивое, лицо одутловато, на тощей сутулой фигуре болтается растянутый халат, а в руках даже с расстояния заметен тремор.

— Здрасти, — сиплым, то ли пропитым, то ли прокуренным голосом приветствует меня она и широко улыбается, сияя ещё хорошими, как ни странно, зубами. — Я мама, тётя Рита.

— Здравствуйте, — робко отвечаю я, чувствуя непреодолимое желание провалиться на этаж ниже или хотя бы просто сбежать отсюда.

— Выспалась, красавица? — Не успеваю я ответить, как женщина садится рядом на кровать, обдав меня волной перегара. — А ты куда намылился? — прикрикивает на Валентина.

Такое обращение к сыну кажется мне чересчур грубым, но тот, впрочем как обычно, остаётся абсолютно непрошибаемым.

— Денег заработать, мам.

— Вишь, какой? — её тут же распирает от гордости. — В кино снимается! Красавец! Весь в меня! Не сейчас, конечно! — она вдруг страшно и хрипло хохочет, а, откашлявшись, продолжает: — А глаза у него — это в отца! Ты видела, какие глазищи у него? Как кто-то красиво сказал — в них небо отдыхает.

— Без «в них», мам, и вообще, хватит! — неожиданно не выдерживает Валентин, выместив раздражение на вешалке, которую дважды роняет, прежде чем повесить обратно на штангу.

— А что хватит?! — возмущается женщина. — Я что, в кой-то веки не могу сыном похвастаться?! Вон Танька, соседка моя, по любому поводу — «мой Тёмка то, мой Тёмка сё!», а я что, не могу себе позволить? Тем более, ты у меня того же Тёмку по всем статьям за пояс заткнёшь, разве не права я? Ты как считаешь, красавица, Валька ж у меня хорош?

Осознав, что это она снова мне, я в ужасе ловлю воздух ртом, но, слава богу, отвечать мне не приходится: уже одетый во всё чёрное, Валентин подходит к нам и быстро чмокает мать в щёку. Затем, накинув капюшон и даже не попрощавшись со мной, выходит из комнаты.

«Час от часу не легче! Даже не взглянул на меня! Как он вообще мог так меня оставить? с этой… своей… мамой?» — про себя сокрушаюсь я.

А тем временем «тётя Рита» продолжает:

— Он у меня скромный. Это тоже в отца. Я-то в его годы была… у-уух!

Она снова смеётся, и я понимаю, что некрасиво дальше притворяться немой, осторожно интересуюсь:

— А где он сейчас? Ну, его папа…

И тут меня ещё больше пугает её хмурый взгляд.

— А… нет его, — как-то размыто, словно нехотя, отвечает женщина.

И, хлопнув себя по коленям, поднимается с места.

Воспользовавшись этим моментом, я хватаю свою, найденную ещё раньше глазами спортивную кофту, быстро её натягиваю, ещё быстрее вжикаю молнией и вновь вцепляюсь в единорожку, как в защитный тотем.

— А пойдём с тобой чай пить! — громко, даже как-то слишком, предлагает вдруг гостеприимная, к моему несчастью, хозяйка.

И по новой широкой улыбке я понимаю, что от очередного чаепития мне не отвертеться.

Мини-застолье с мамой Валентина стало для меня тяжким испытанием. И дело не только в заляпанном окне и немытых кружках. На протяжении всего того времени, что мы сидели на кухне, я ощущала себя жутко неловко и абсолютно неуютно под изучающим и давящим на меня взглядом внимательных серых глаз. К тому же болтливая, на мою беду, женщина просто замучила бестактными вопросами: о моей семье, о маме, и, самое неприятное, о моих отношениях с её сыном. Почему-то она явно желала, чтобы я тоже восхищалась её «Валькой» и всячески пыталась эти восторги из меня вытрясти. Но, поняв, наконец, что сдержанное «угу» является верхним пределом моих эмоций, эту тему наконец-то оставила, и мы заговорили на более нейтральные.

Но зато благодаря такой её словоохотливости я узнала кое-какие действительно интересные мне сведения. Оказывается, когда-то, в раннем детстве, Артём с Валентином были большими друзьями. Они познакомились в танцевальном кружке, куда их привели родители, и сразу же сильно привязались друг к другу. Как она сказала, они тогда были «абсолютно одинаковыми»: замкнутыми, мечтательными, добросердечными и ранимыми. То есть такими детьми, над которыми обычно любят издеваться более испорченные и самоуверенные сверстники. Далее следовало длинное отступление о подобранной на улице живности, но его я, пожалуй, опущу. Словом, в один прекрасный день они нашли друг друга.

Тогда семья Артёма жила на станции, в «Китайской стене», а семья Валентина уже здесь, но на станции оставался его дядя (гнусный дядя Витя), что позволяло ребятам видеться не только на занятиях. Потом сложилось так, что семья Артёма тоже решила переехать «на Южку», чему уже будущий пятиклассник (к тому времени бросивший танцы) Валентин был, опять же, по словам его мамы, страшно рад. Так рад, что буквально грезил лишь их предстоящим с Тёмой воссоединением.

В итоге история закончилась печально. Перейдя в новую школу и попав в параллельный с Валентином класс, Артём «связался там с каким-то ихним заводилой», и друзья детства, несмотря на то, что волею судеб стали теперь ещё и соседями, практически прекратили общаться.