— Ну, например… — Я делаю вид, что обдумываю её слова, а сам снова беру её за руку. — Тебе нужно помочь мне осмотреть стадо. Погода хорошая, а вчера я видел, что пара тёлок зависла у края загона. Надо проверить, что они не заболели.

— Звучит серьёзно.

— Нет. Но это хороший повод прокатиться.

Её губы трепещут в сдержанной улыбке.

— Какого рода поездка?

— Любого, какого захочешь, сахарок.

Она закатывает глаза.

— Боже, ты ходячий сборник пошлых фраз.

— Это не фраза, если это правда.

Её глаза вспыхивают.

— Окей, теперь я вообще не понимаю, шутишь ты или нет.

— Допивай кофе, — я киваю на стакан у неё в руке, — и узнаешь.

Салли

ДРУЗЬЯ ДЕЛАЮТ ВСЕ ЛУЧШЕ

— Раз ты теперь азартная девушка, — говорит Уайатт, продевая поводья сквозь пальцы в кожаных перчатках, — как насчёт того, чтобы устроить гонку на деньги?

Я сижу верхом на Пенни — медно-рыжей кобыле, которая полностью оправдывает своё имя. Каждый раз, когда я приезжаю на ранчо «Лаки-Ривер», я катаюсь именно на ней. Мы с Уайаттом оседлали лошадей в конюшне и теперь выезжаем в ослепительное осеннее утро.

— Мы вчера забыли забрать свой выигрыш, да? — улыбаюсь я.

Прищурившись от солнца, Уайатт чуть приподнимается в седле, чтобы залезть в передний карман. Я невольно ловлю себя на том, что смотрю на его бёдра, плотно обтянутые выцветшим, давно разносившимся денимом его джинс.

В голове вспыхивает картинка — напряжённые мышцы его бёдер, когда он вонзается в меня, его горячее дыхание у моего уха, шёпот: «Только ты, Солнце. Ты — единственная, кого я хочу».

Но он дал мне понять, что хочет только секса. Это было больно, и как бы мне ни хотелось, чтобы он предложил мне больше, но большего не будет. Придётся это принять. Я справлюсь. Ради того, чтобы получить хотя бы то, что он готов мне дать.

Он поднимает передо мной толстую пачку денег.

— Сойер забрал их за нас и кинул в мой почтовый ящик поздно ночью. Удвоим ставку?

Уайатт ростом почти метр девяносто, у него длинные ноги. Но при этом мощные, мускулистые — даже сквозь джинсы отчётливо виден рельеф квадрицепсов. Этот мужчина в невероятной форме, и…

Боже, я ведь действительно увижу его голым, да?

Когда? Как? И какой же восхитительный урон могут нанести эти мышцы?

С тех пор как он прямо сказал, что хочет продолжить начатое вчера, я не перестаю гадать, как всё произойдёт. Часть меня надеялась, что он просто закинет меня на плечо и утащит в постель сразу после кофе.

Но другая часть получает настоящее удовольствие от этого ожидания. Это самая лучшая из возможных пыток.

К тому моменту, когда дело дойдёт до сути, я буду доведена до предела.

Я покачиваю бёдрами в седле, ощущая острую нехватку трения.

— Это почти опустошит мой банковский счёт. Но раз я выиграю, думаю, мне не о чем беспокоиться, верно?

Уайатт расслабленно откидывается в седле и ухмыляется.

— Ты уверенно говоришь, Солнце. Первый, кто доберётся до забора на южном пастбище?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Его голубые глаза сверкают на солнце.

Смех. И желание.

Теперь я знаю, как выглядит желание в его глазах. Едва заметное напряжение в челюсти. Этот горячий, голодный блеск. Как его взгляд невольно опускается к моим губам.

— Готовь свои пятьдесят, ковбой.

Не дожидаясь ответа, я пришпориваю Пенни. Она взмывает в галоп, и моё тело плавно перекатывается в такт её мощным, ровным шагам. Удары её копыт отдаются вибрацией по всему телу, щекоча бока, заставляя меня ухмыляться, словно сумасшедшую, пока мы проносимся мимо загона и вырываемся на открытое пастбище.

— Да ты жульничаешь, мерзавка! — раздаётся за спиной крик Уайатта.

Ветер воет в ушах, воздух свежий и холодный. Волосы разлетаются во все стороны, но мне плевать. Сердце бешено колотится в груди, солнце согревает мою кожу сквозь одежду. В носу привычный запах прогретой земли и кожи.

Я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь этим мгновением. В мире нет ничего похожего.

Штат Нью-Йорк по-своему красив, но там нет таких бескрайних просторов, где можно нестись, будто сам дьявол за спиной, просто потому, что ты можешь. И солнце там уже не светит так ярко, особенно в это время года.

В университете Итаки у меня практически нет свободного времени — я постоянно работаю, работаю, работаю. Когда я в последний раз ездила верхом просто ради удовольствия?

Никаких дел, никаких обязанностей. Только я и моя лошадь.

И мой очень, очень сексуальный лучший друг.

Позади грохот копыт. Я оглядываюсь через плечо и вскрикиваю — Уайатт быстро сокращает расстояние.

Я не катаюсь так часто, как в детстве, но всё ещё могу заставить его попотеть. В прямом смысле слова.

Крепче сжимая поводья, я подгоняю Пенни. Быстрее. Ещё быстрее. Она мчится легко, её гладкая грива сверкает в солнечных лучах, и по тому, как она гордо держит голову, я понимаю — ей это нравится даже больше, чем мне.

Разве не в этом смысл всего, чем я занимаюсь? Я делаю операции, чтобы животные, как Пенни, могли бегать, как дикие, свободные. Это её предназначение.

Может, и моё тоже. Может, оно у всех нас такое.

Об этом легко забыть, когда ты только и делаешь, что пытаешься исправить этот мир и всё живое в нём, но сам так и не успеваешь этим насладиться.

— Давай, Пенни. Покажем этому ковбою, кто тут главный.

Но Уайатт догоняет нас.

— Жулики никогда не выигрывают!

— Тогда попробуй меня переиграть!

— Это же полный бред!

— Знаю!

— Ты должна была быть моей лучшей ученицей!

— Может, ты просто не такой уж хороший учитель!

— Не заставляй меня доставать линейку!

— Хотела бы я, чтобы ты достал!

Я смеюсь. Мы оба смеёмся. И меня вдруг накрывает безумная мысль: я никогда не была так счастлива. Уайатт пробуждает во мне ребёнка, и, кажется, я уже забыла, что это за чувство.

Оно похоже на свободу. На радость. На бесконечные возможности.

Уайатт вырывается вперёд, его лошадь поднимает клубы пыли. Теперь я могу в полной мере оценить, насколько хорошо он смотрится в седле. Он держится с такой уверенностью, что кровь у меня закипает. Одна рука на поводьях, другая беспечно вытянута в сторону — весь из себя ковбой в своей шляпе, джинсовке и синей бандане, натянутой, чтобы не глотать пыль.

Он поворачивает голову и одаривает меня лихой, беззаботной ухмылкой. Его лицо озаряет улыбка, морщинки у глаз, ярко-голубые глаза сверкают — и он тоже выглядит счастливым. Это удар прямо в грудь.

А что, если я не смогу уехать?

Что, если мы переспим, и всё окажется так потрясающе, что я потеряю голову, признаюсь себе, насколько сильно влюблена, и потом просто не смогу вернуться в Нью-Йорк, потому что сердце разорвётся?

А может, в глубине души я даже хочу, чтобы так и произошло?

Но это ещё при условии, что Уайатту вообще нужно, чтобы я осталась. А, если судить по всему, его интерес ко мне не выходит за рамки физического влечения. Так же, как и ко всем остальным девушкам. Он просто такой человек. И как бы мне ни хотелось думать, что я особенная, что наша история могла бы что-то изменить… боюсь, это не так.

И да, признаться в этом больно.

Но выбирать не приходится. Разве не это я сама себе и просила? Я говорила, что не хочу любви. Мне нужно только целоваться, касаться, заниматься действительно шикарным сексом, и Уайатт предлагает мне всё это на блюдечке. Какая уж тут жалоба.

Но у меня есть право на свои чувства. Просто жаль, что они всё так усложняют.

Я подстёгиваю Пенни в стремительный галоп, и мы быстро догоняем Уайатта. В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение, когда мы сравниваемся нос к носу.

Впереди уже виднеется забор — и огромный дуб с голыми ветвями в каких-то пятидесяти метрах.

— Дуб! — кричит Уайатт. — Первый, кто доберётся до дуба!

Несколько бешеных ударов сердца и я тянусь вперёд, чтобы хлопнуть по низко свисающей ветке в тот же самый миг, что и он.