Почему Салли хочет остаться со мной наедине?

Сейчас же выясню.

— Пройдёмся к реке? — спрашиваю я.

Она проводит языком по нижней губе, затем прикусывает её.

— Давай.

Салли

ЛЮБИ МЕНЯ, КАК КОВБОЙ

Несмотря на прохладный ветер, проникающий сквозь открытое лобовое стекло вездехода, я буквально обливаюсь потом на этом коротком пути.

Кажется, даже во время экзаменов на получение лицензии ветеринара я не была так нервничала. Хотя тогда рядом со мной не сидел широкоплечий ковбой с бедрами, как стволы деревьев, и глазами такого синего оттенка, что они словно светятся в тени крыши вездехода.

У загона у меня все шло отлично. Я была веселой, чуть кокетничала. Полностью уверенной в себе. Уайатт выглядел чертовски хорошо в седле, из-за чего мне было сложно сосредоточиться, а когда он начал заигрывать в ответ, у меня буквально подкосились колени. Но я справилась. Я убедила его выпить со мной.

А теперь, когда мы остались наедине и момент, чтобы попросить его стать моим вроде-как-ненастоящим кавалером, оказался прямо передо мной, у меня ком в горле. Я провожу вспотевшими ладонями по джинсам, тщетно пытаясь их высушить.

Сколько горячего сидра — это слишком много горячего сидра до обеда? Спрашиваю для друга.

— Ты в порядке? — Уайатт бросает на меня взгляд, приподняв брови. — Ты какая-то… заведенная.

Он говорит это так спокойно, будто я не собираюсь поставить под удар нашу дружбу и выставить себя полной дурой, попросив его об откровенно неуместной услуге.

Вообще, весь Уайатт — это сплошная расслабленность. Самоуверенность. Одна рука небрежно лежит на руле, колени широко расставлены, и они почти касаются передней панели, потому что он настолько высокий. Настолько крупный.

Он снял шляпу — она лежит между нами на сиденье, — и теперь его длинные, слегка взъерошенные волосы развиваются на ветру. Я чувствую слабый запах зимней зелени; Уайатт помешан на жвачке. Мне это не мешает, потому что он всегда пахнет свежо и вкусно… за исключением тех случаев, когда курит.

— Я, э… просто с утра на ногах.

Уайатт меняет руку на руле, теперь он ведет левой, а правой проводит по волосам, и его бицепс напрягается под джинсовой рубашкой.

— Опять лечила без меня, Солнце?

Я невольно сжимаю бедра, но все же умудряюсь рассмеяться.

— Нам позвонили сразу после трех. Кобыла случайно лягнула жеребенка и сломала ему ногу.

— Черт, это жестко. — Уайатт бросает на меня быстрый взгляд. — Но ты справилась, да? Починила?

— Да, — киваю я. — Две пластины, шесть винтов, и он скоро снова будет как новенький.

— Обычный день для тебя. — Улыбаясь, он протягивает мне кулак. — Спасаешь жизни, закручивая винты.

Боже, как же я люблю, когда он меня смешит. Я стукаюсь кулаком в ответ.

— Просто делаю свою работу.

— Ну, тогда понятно, зачем тебе это. — Он кивает на термос, зажатый у меня в локтевом сгибе. — Ты заслужила выпивку. Да и я тоже. Я ведь твой самый преданный фанат.

— Точно, работа не из легких.

— Во мне вообще много чего жаждущее, да.

Я смеюсь и толкаю его локтем в бок.

— Фу.

— Я таков, каким меня создал Господь.

— И Господь точно не благословит тот извилистый путь, который привел нас к твоему вечно жаждущему состоянию.

— Какой еще путь? Чтобы выкладывать «жаждущие» фото, надо хотя бы в соцсетях сидеть.

— Отсутствие инстаграма не делает тебя горячее, Уай.

Хотя делает. Еще как делает.

Он широко улыбается.

— Тогда почему ты краснеешь, Сал?

Я решаю проигнорировать этот вопрос.

— Просто обсуждаю тебя. Как ты заходишь в Рэттлер, будто владеешь этим местом. Как разговариваешь с женщинами. Ты словно оживший ходячий «жаждущий» пост.

— Забавно, как сильно ты покраснела.

— Это солнце, понятно? И то, что я не спала с трех ночи.

Мы всегда были такими заигрывающими, или?..

Обычно между нами легкость, но сейчас…

Я не знаю, мне кажется, что-то изменилось. Возможно, я просто накручиваю себя из-за крайней степени нервозности. А может, наша вчерашняя «ненастоящая» флиртующая сцена на танцполе как-то повлияла на атмосферу между нами.

Хотя, возможно, дело в другом. В моей затянувшейся, крайне затянувшейся сексуальной засухе. Может, я уже дошла до критической точки, когда начинаешь обращать внимание на любого мужчину рядом.

Уайатт снова смотрит на дорогу.

— Ты сказала «нам позвонили». Ты про себя и отца? Ну, типа, вы были… вместе? Когда поступил вызов? В одном доме?

Я хмурюсь, а в животе что-то неприятно переворачивается.

Подождите секунду. Подождите. Уайатт что, думает, что я ушла из Рэттлера с Беком вчера?

Почему его это должно волновать? И почему у меня в животе всё сжимается от одной мысли, что он может ревновать? Это просто глупо.

— Конечно, мы были в одном доме. Спасибо за прекрасное напоминание, что я живу с родителями и сплю в той же самой односпальной кровати, в которой спала с трёх лет.

— Всегда пожалуйста, — ухмыляется Уайатт, расслабляясь.

Если бы я не знала его лучше, то решила бы, что он даже выглядит… облегчённым.

Запах воздуха меняется — становится чище, свежее, с оттенком землистой прохлады. Мы поднимаемся на последний холм, и перед нами открывается Колорадо — широкая голубовато-зелёная река, прорезающая засушливые земли извилистой лентой. Под ярким дневным светом её поверхность переливается золотистыми бликами, и сквозь шум мотора квадроцикла я различаю приглушённый плеск воды.

Я глубоко вдыхаю знакомые ароматы. На мгновение усталость и нервозность отступают. Мне снова пятнадцать, рядом мой лучший друг, Уайатт Риверс. Нет никакой странной энергии. Никаких предстоящих переездов за тысячи километров. Единственная забота — как растянуть этот ноябрьский день подольше: свежий воздух, семья, простые, но дорогие сердцу привычные ритуалы.

Я правда не хочу уезжать.

С Уайаттом всегда чувствуешь себя как дома.

У меня перехватывает горло, в глазах жжёт от тепла. Я отвожу взгляд в окно, пока Уайатт паркует вездеход на вершине холма с видом на реку.

Он глушит мотор. Молча тянется к термосу, откручивает синий пластиковый колпачок. Запах корицы и лёгкие нотки обжигающего виски наполняют воздух, пока он переворачивает крышку вверх дном и наливает в неё сидр.

Он протягивает мне крышку, пар поднимается от горячего напитка. Его взгляд пробегается по моему лицу, и ухмылка исчезает. Между бровей появляется две небольшие морщинки.

— О чём задумалась, Сал?

Ненавижу, как легко он меня читает. Как хорошо меня знает.

Люблю это так сильно, что аж больно.

Пальцы Уайатта случайно касаются моих, когда я беру импровизированную чашку. Жар между ног вспыхивает с новой силой от этого быстрого, небрежного, но каким-то образом до безумия горячего контакта. Я напоминаю себе, что Уайатт такой со всеми.

Но всё равно не могу избавиться от ощущения, что я особенная. Что он выделяет меня среди других.

Что он меня хочет.

Я осторожно держу крышку, тепло обжигает подушечки пальцев.

— Ни о чём. Обо всём.

— Ну, тебе повезло, у нас целый день впереди. — Он опирается локтем о дверной проём, положив руку на крышу квадроцикла. — Говори.

— У меня было хорошее утро. — Я дую на сидр. — И из-за этого мне совсем не хочется возвращаться в Нью-Йорк.

Впервые говорю это вслух. И, если честно, это приятно.

Грудь Уайатта поднимается на глубоком вдохе.

— Ну, это же очевидно. — Он кивает в сторону лобового стекла. — Сейчас здесь настоящий рай. Никто в здравом уме не захочет уезжать. Другое дело, если бы был июль, стояла жара под сорок, и тебе пришлось бы целый день проверять коров на беременность. Несмотря на то, как сильно ты любишь засовывать руку в коровьи зады.

Я смеюсь, кажется, уже в миллионный раз за день.

— Ну, я знаю в этом толк.

— Ты в этом чёртов эксперт. А ещё, потому что ты эксперт, ты бы быстро заскучала.