Я бросаю на него взгляд, когда он идёт со мной к пассажирской двери.

— Что? — Он берётся за ручку и открывает дверь. — Я твой кавалер. Я открываю тебе дверь. Привыкай.

И вот снова появляется этот другой Уайатт. Тот, который не прячет свою заботу и доброту за шутками или грубостью.

Тот, от которого у меня сердце делает сотню сальто в секунду.

— Лучше бы тебе, перестать быть таким чертовски хорошим в этом, и не командовать мной, ковбой.

Он обхватывает ладонью верх дверного проёма и склоняется ближе, ухмыляясь.

— Готов поспорить, тебе бы понравилось, если бы тобой командовали.

Я скрещиваю руки на груди, не в силах сдержать улыбку.

— Сколько поставишь?

В его глазах вспыхивает азарт. Но я не могу перестать смотреть на его губы.

— А сколько у тебя есть?

Я смеюсь и толкаю его в грудь. Он тоже смеётся, и вдруг я понимаю, насколько на самом деле жду этот вечер. Да, я нервничаю. Но если мы уже так весело проводим время, значит, ужин обещает быть отличным.

Я всегда отлично провожу время с этим мужчиной, и именно это мне сейчас нужно — напоминание о том, что я умею быть уверенной, остроумной. Что я могу быть собой рядом с мужчиной. Просто нужно попрактиковаться с Уайаттом, чтобы потом чувствовать себя так же спокойно с кем-то ещё. Чтобы просто быть, не задумываясь.

— Всё, что я заработала за время ординатуры. То есть примерно пятьдесят баксов, — говорю я.

— Я не возьму твои деньги, но зато отведу тебя куда-нибудь. — Он кивает на пассажирское сиденье. — Садись, а то опоздаем.

Чем ближе мы подъезжаем к амбару, где проходит ужин, тем сильнее растёт моё волнение.

А что, если там не окажется симпатичных ковбоев? А что, если между мной и Уайаттом станет неловко? А что, если наоборот?

Он так чертовски хорошо выглядит в этом костюме.

Так. Чертовски. Хорошо.

Если бы он не был моим лучшим другом и совершенно, абсолютно не в моей лиге, я бы прямо сейчас на него запрыгнула.

Одной рукой он ловко паркует грузовик на гравийной стоянке и глушит двигатель.

В кабине наступает тишина.

Или мне одной кажется, что в этом молчании вдруг появилось напряжение?

— Нам стоит обсудить, что для тебя допустимо, — говорит он, его взгляд на мгновение задерживается на моей ноге — там, где разрез платья открывает бедро. — В плане… ну, прикосновений и всего такого. Вдруг тебя это выбьет из колеи…

Я выдавливаю смех, но внутри содрогаюсь от его неестественной, пронзительно-нервной нотки.

— Со мной всё нормально. Мы же делали это в Рэттлере на днях, и это даже помогло мне перестать заморачиваться.

Его взгляд встречается с моим.

— Сегодня мне нужно больше конкретики. Скажи, что тебе нужно, чтобы я это сделал.

Жар приливает к лицу. Я слишком люблю этого серьёзного Уайатта. Мне срочно нужно выпить.

— Честно говоря, Уайатт, я не знаю, что просить.

— Господи, Сал, ты вообще когда-нибудь ходила на свидания?

— Ну, ходила… Просто это было давно. Очень давно я не наслаждалась свиданием. Я уже забыла, как это делается.

Он хмурится.

— Ты забыла, или те парни, с которыми ты была, забыли, как правильно обращаться с тобой?

— «Правильно обращаться?» — Я морщу нос. — Ладно, Па из «Маленького дома в прериях».

Он моргает, и его взгляд смягчается.

— Ты сейчас меня комплиментом одарила?

— Конечно. — Я улыбаюсь, даже когда сердце неприятно сжимается. — Я очень хорошо помню, как ты и твоя мама были одержимы Лаурой Ингаллс Уайлдер.

— Ага. — Он невольно касается кольца своей мамы, которое до сих пор носит на золотой цепочке. — Она учила нас читать длинные книги. Сначала сама вслух читала мне «Маленький дом в Больших лесах», а потом заставляла меня читать ей. Я вёл пальцем под каждой строкой, медленно разбирая слова. — Он повторяет это движение. — Она была такой терпеливой.

— Настоящая святая, раз терпела тебя.

— И не говори. — Он на мгновение замолкает, словно хочет сказать что-то ещё. Потом глубоко втягивает воздух. — Ладно, вернёмся к тебе и тем неудачникам, с которыми ты встречалась и которые не дали тебе расслабиться.

Я долго смотрю на него.

— Мы можем поговорить о твоей маме, если хочешь. Я не тороплюсь заходить внутрь.

— А я-то думал, ты торопишься в койку.

Я смеюсь.

— Тут ты не ошибся.

— Тогда давай разберёмся, что тебе нужно. — Он кивает на мои сцепленные в замок руки, лежащие у меня на коленях. — Начнём с того, что будем держаться за руки. Тебе по-прежнему комфортно? Если не ошибаюсь, в Рэттлере мы этим много занимались.

— Ты мастерски меняешь тему, но не думай, что я этого не замечаю. — Я внимательно всматриваюсь в его лицо. — Ты можешь обвести вокруг пальца кого угодно, но не меня, Уайатт Риверс.

В его глазах появляется влажный блеск. Точно такой же, какой я видела в глазах Пеппер перед операцией — чистый, неподдельный страх, боль.

У меня сжимается сердце. Уайатт может вскользь упомянуть своих родителей, но по-настоящему он делился своей болью со мной только один раз — в день перед их похоронами. Сначала я думала, что он избегает разговоров о них, потому что так легче пережить первые недели. Но недели превратились в месяцы, месяцы в годы. Прошло уже десять лет, а он так ни разу и не заговорил об этом снова.

Я знаю, что он всё ещё страдает. Он так мастерски это скрывает, что никто бы и не догадался. Я просто не понимаю, почему он боится поделиться этим со мной. Со своей лучшей подругой.

Уайатт прочищает горло.

— Я не пытаюсь тебя обмануть, Салли. Просто… — Его кадык заметно дёргается. — Это тяжело, понимаешь? Говорить о ней, не разваливаясь на куски. А я не хочу разваливаться. Не сегодня. Ты так нарядилась, выглядишь потрясающе. Ты ведь хотела, чтобы я напомнил тебе, как это — веселиться, помнишь?

У меня в глазах щиплет, но я успеваю моргнуть, прогоняя слёзы.

— Развалишься в другой раз? Со мной?

Он усмехается.

— Может быть. Я… Я не буду обещать того, чего не смогу выполнить, Сал. Но, может быть.

— Меня устроит «может быть». Это уже что-то.

— Может быть, ты позволишь мне снова взять тебя за руку?

— Да. — Я киваю. — С этим у меня точно всё в порядке.

Уайатт протягивает руку через кабину, и рукав его пиджака сползает, открывая серебряные запонки.

Господи. Он действительно подготовился.

Меня буквально бросает в жар, когда он осторожно, но уверенно скользит первыми двумя пальцами в ложбинку между моим большим и указательным. От контакта кровь резко приливает к коже. Он разводит мои пальцы и берёт меня за левую руку своей правой. Сжимает так, чтобы наши ладони плотно соприкасались.

Его кожа тёплая, а мозолистые пальцы так грубо цепляют мою гладкую кожу, что это ощущается одновременно странно и… потрясающе, шокирующе нежно.

Всё это время он не сводит с меня глаз. Я знаю, что он просто хочет убедиться, что мне комфортно, но…

Он хочет убедиться, что мне комфортно.

Более того, он хочет убедиться, что мне это нравится.

Прошло так много, так много времени с тех пор, как кто-то заботился обо мне так.

И вот теперь я чувствую себя снова живой. Целой. Человеком, который заслуживает прикосновений, веселья, хорошего секса, свободы, связи.

С рукой Уайатта на моей ладони я больше не просто рабочая лошадка, не просто ценный специалист в команде.

Я — душа.

Я — тело.

Я — существо, которое существует здесь и сейчас.

Пульс бешено стучит под кожей.

Больше. Больше.

Я бы с удовольствием получила намного больше этого.

— Вижу, как у тебя шестерёнки в голове крутятся, — говорит Уайатт. — В таком деле надо позволить телу говорить за себя. Оно само подскажет, чего хочет.

— Как-то странно, что мы с тобой обсуждаем моё тело.

— Солнце, да тут всё, блин, странно. Так что давай уже просто примем это.

Я хмурюсь, на секунду отвлекаясь от этого приятного, почти шелковистого ощущения, что пробегает по моей коже.