И нет человека, который умел бы веселиться лучше, чем мой спутник на сегодняшний вечер.

А вот и он. У меня чуть сердце из груди не выпрыгивает, когда раздаётся звонок в дверь. Я бросаю взгляд на часы в микроволновке — Уайатт пришёл ровно вовремя.

Мама с отцом переглядываются, и я не могу разгадать этот их взгляд. Они не любители шумных вечеринок, поэтому сегодня не идут — просто внесли пожертвование.

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не броситься к двери бегом. Вместо этого я аккуратно поправляю платье и стараюсь дойти до передней двери с видом спокойной и уверенной в себе женщины. Немного пошатываюсь на каблуках, а новенькие стринги, которые я купила специально для этого вечера, предательски впиваются туда, куда не должны.

Мне не сказать чтобы удобно. Но я чувствую себя сексуальной. Вернусь ли я сегодня домой одна? Кто знает. Но я хочу быть готова к любому варианту. Я побрила всё, что можно, надеясь, что Вселенная заметит мою решимость и организует мне вариант «раздеться с ковбоем».

В обычной жизни я сутками ношу медицинскую форму и кроссовки, так что нарядиться подобным образом — это для меня целое событие. Я чувствую себя другой. Как будто я не вечная замученная недосыпом ординаторка-хирург, которая в лучшем случае успевает почистить зубы, но никак не высушить и накрутить волосы, а настоящая взрослая женщина с кровью, кипящей в жилах.

Я хватаю с дивана пальто и надеваю его. Затем открываю дверь и…

Святые угодники.

Святые угодники небесные.

Красота Уайатта бьёт меня в грудь, как удар. Он улыбается мне из-под безупречно чистой коричневой фетровой ковбойской шляпы, которой я раньше у него не видела. Его щетина аккуратно подстрижена. На нём идеально сидящий тёмно-синий пиджак, подчёркивающий его широкие плечи и крепкие руки. Под пиджаком — свежая голубая рубашка, точно в тон его глазам.

Но галстук… Вот что окончательно меня добивает.

Он коричневый, в цвет шляпы. И я чувствую в груди пугающе сильное желание схватить его за этот галстук и притянуть к себе. Моё тело буквально вспыхивает от одной только фантазии о его глухом, вибрирующем смехе, когда он бы споткнулся обо мне. О том, как я поймала бы этот звук своими губами, как он превратился бы в низкий стон, когда я поцеловала бы его, а он ответил бы мне тем же.

От него исходит запах сандалового дерева с лёгкой примесью мятного холодка.

Его взгляд пробегает по мне с головы до ног, и у меня живот сворачивается в узел, когда я замечаю, как он сглатывает. Он моргает, задерживает дыхание, снова скользит по мне взглядом — раз, другой, третий — пока, наконец, не встречается со мной глазами.

И ещё одна секунда молчания растягивается между нами, наполненная напряжением.

Ого. Ого-ого.

Уайатт Риверс потерял дар речи?

Не может быть, чтобы этот мужчина, этот чертовски красивый, профессиональный обольститель, вдруг оказался не в силах что-то сказать.

Но он действительно молчит. Просто смотрит. И смотрит так пристально, что у него даже шея чуть покраснела.

Это даже мило.

И чертовски горячо.

От его взгляда у меня внутри разливается сладкая, тягучая уверенность. В самый нужный момент.

Наконец он моргает и прочищает горло.

— Эй. Привет. Привет, Салли.

— Привет, Уайатт.

Он протягивает мне бумажный свёрток с букетом розовых и оранжевых цинний, а его взгляд снова с одобрением пробегает по моему платью.

— Это тебе. Ты выглядишь... вау. — Он усмехается, и мне кажется, в этом смехе есть нотка нервозности. — Вау, Салли. Просто потрясающе.

Я умерла? Я в раю? Была ли я когда-нибудь в жизни красивее и счастливее, чем сейчас?

Уайатт потерял дар речи. И он постарался. Очень постарался. Цветы. И этот костюм… Единственный раз, когда я видела его в костюме, был на похоронах его родителей.

Уайатт никогда не наряжается. Никогда. Но он нарядился ради меня.

Я ожидала, что он явится в джинсах и ковбойской рубашке. В хороших джинсах и хорошей рубашке, конечно, но в чём-то, что всё равно было бы частью его привычного гардероба.

— Где, блядь, ты взял костюм? — выпаливаю я, принимая цветы и прижимая их к груди.

Даже несмотря на то, что я стою на ступеньку выше и на десятисантиметровых каблуках, он всё равно возвышается надо мной.

— Следи за языком, — раздаётся голос отца у меня за спиной.

Уайатт одаривает меня широкой белозубой улыбкой, от которой на загорелой коже у его глаз появляются морщинки.

— Одолжил у Сойера. А вот шляпу... — он легко постукивает пальцами по полям, — поехал сегодня в Лаббок и купил. Надо же выглядеть достойно для Салли Пауэлл.

У меня в животе всё переворачивается. Лаббок — в полутора часах езды отсюда. Фальшивые парни не мотаются три часа туда-обратно, чтобы купить новую ковбойскую шляпу и выглядеть получше для своих фальшивых девушек.

Так поступают настоящие парни.

У меня бешено колотится сердце. Хочет ли Уайатт быть моим настоящим парнем?

Абсолютно нет. И всё же…

— Ты же знаешь, что говорят про мужчину и его ковбойские шляпы, — говорит мама, появляясь у меня под локтем.

— Да, мэм, знаю, — легко отвечает Уайатт. — Ему нужно всего две: одна на его свадьбу, а другая — на свадьбу сына.

Мама поворачивается к отцу и многозначительно приподнимает брови.

— Или дочери.

Уайатт встречается со мной взглядом, в его глазах мелькает насмешливый, чуть лукавый огонёк.

Да, он понимает, что я изо всех сил стараюсь не закатить глаза от родительских выходок. Он понимает, что я их люблю, но они по-прежнему умудряются смущать меня до чертиков.

Но Уайатта это не волнует. Его трудно сбить с толку.

— Вы точно не хотите взять с собой что-нибудь из еды? — спрашивает мама. — Я могу что-нибудь наскрести…

— В амбар сегодня днём привезли две кеги пива, — отвечает Уайатт. — Миссис Биддл сказала, что задала бы мне такую взбучку, какую я бы не забыл, если бы мы притащили ещё что-нибудь.

Мама смеётся.

— Как великодушно с вашей стороны.

У меня внутри что-то ёкает. С каких это пор Уайатт стал столпом местного сообщества?

Я улыбаюсь.

— В твоём духе — пожертвовать пиво.

— И покерный стол, — отвечает он с ухмылкой. — Как думаешь, сколько стоит урок Техасского Холдема от меня?

— Хм... — Я задумчиво постукиваю пальцем по подбородку. — Пять баксов?

Его глаза лукаво вспыхивают.

— Продано, если покупаешь ты.

Отец наклоняется вперёд, его плечо касается моего.

— Я знаю, что вы уже взрослые…

— Пап, пожалуйста, не надо, — вздыхаю я, моргая, когда мама берёт у меня цветы.

— Я просто поставлю их в воду. Уайатт, они чудесные. А вы не торопитесь возвращаться!

— Но без пьянства за рулём, ясно? — продолжает отец. — Ночью тут так темно… Вообще, чем раньше ты её привезёшь домой, тем лучше.

Уайатт кивает.

— Да, сэр.

— Не ждите меня. — Я снова чмокаю отца в щёку. — Серьёзно, я уже давно живу одна. Всё будет в порядке. Люблю вас.

Выходя на крыльцо, я хватаю Уайатта под руку и тащу его к его грузовику. В воздухе ощущается лёгкий запах древесного дыма. Листья шуршат под ногами, наполняя голову их сухим, свежим ароматом.

— У нас вся ночь впереди, сахарок, — протягивает он с улыбкой. Он снова в своём обычном балагурном настроении, и почему-то это слегка меня разочаровывает. — Чего ты так торопишься?

— Назови меня «сахарком» ещё раз, и я помогу тебе слететь со скалы.

— Ты, часом, не с Молли тусовалась?

Есть у нас такая шутка: Молли и Кэш начинали с того, что мечтали столкнуть друг друга с одной из множества скал, которыми усеяно ранчо Лаки Ривер.

— Конечно, тусовалась. Она мой новый любимый человек.

— Пока я остаюсь твоим номером один.

Я усмехаюсь.

— Всегда.

Хотя, если честно, я бы не отказалась стать такой, как Молли. Если бы только я могла влюбляться так же, как она, а не падать лицом в грязь.

Уайатт недавно получил кучу денег благодаря ранчо, которое он теперь ведёт вместе с братьями и Молли. Но при этом он по-прежнему ездит на своём Додже восьмидесятого года, который купил за пятьсот баксов ещё в двадцать с чем-то лет. Он восстанавливал его по кусочкам годами, и теперь новые шины, хромированные детали и сияющая небесно-голубая краска сверкают в сгущающихся сумерках.