Но теперь его задача – вытащить из этого круга Лавинию.

Зан вздохнул, убирая нож и пересаживаясь ближе к кровати.

Нельзя проявлять слабость.

Нельзя дать ей вспомнить его.

Нельзя отказывать ей в близости.

Если он хочет выжить, а Зан все еще хотел, ему нужно продолжить игру. Даже если самому будет от себя противно. Но Лавиния не должна догадаться.

Ему нужно, чтобы она ему доверяла. Нужно выяснить о ней все. И тогда он сможет потушить пожар в ее сердце. Легко ненавидеть того, кого не знаешь. Нужно, чтобы она его узнала. И чем быстрее, тем лучше.

Нет, Лавиния дочь Рен'днала зе Ашер, игра не окончена. Зан’тал проиграл по крупному, но теперь у него была другая цель, и он надеялся отыграть как можно больше.

В эту ночь я впервые за много лет не видела кошмаров. Нет, я не забыла, что Кел'тамал там был не один. Но знание, что хотя бы один ответил, успокаивало.

Я спустила ноги с кровати и уперлась во что-то мягкое. Зан даже не пошевелился. Он спал, глубоко дыша, под веками двигались глаза, на лбу появились морщины, а зубы были сжаты так, что желваки ходили.

Но было в этом что-то завораживающее. Я осознала, что до сих пор почти не видела его спящим. Не считая дней, когда он валился с ног из-за раны. Обычно он спал очень чутко, всегда пробуждаясь одновременно со мной или раньше. Уязвимый, но совсем не слабый, даже во сне он казался храбрым воином, сражающимся со своими демонами.

Зан застонал, дернулся и проснулся. Несколько секунд его взгляд блуждал, пока не встретился с моим. Он снова дернулся, брови сошлись на переносице. Затем он громко втянул носом воздух, так, что ноздри заметно расширились, а грудь поднялась, на впалом животе обозначился пресс.

Единым плавным движением он перетек на колени. Вроде и встал, а все еще тихий и покорный.

– Доброе утро, госпожа, – его голос после сна еще был хриплым, – прости за прошлый вечер. Я… был не прав. Супруг не должен отказывать своей госпоже ни в чем. Это больше не повторится.

Это на него так ночь на полу повлияла? Или кошмарный сон?

Что-то мне не нравилось в его позе. Она казалась неестественной, напряженной. Будто он положил себе на плечи тяжелый груз и теперь не может полностью распрямиться. Воин снова вступил в бой со мной и притворяется милым и невинным?

– Доброе, Зан, – ответила потягиваясь, и все же вставая, – сегодня попробуем купить коней и поедем дальше.

Не то чтобы мне так уж было нужно информировать его, но он выглядел каким-то потерянным и расстроенным. Хотелось взбодрить того, кто забрал мой кошмар хотя бы на одну ночь.

Переодевшись, я обнаружила, что Зан залез под кровать.

– Что ты делаешь?

– Ты вчера обронила, – Зан вылез и, стряхнув пыль, протянул мне кольцо на открытой ладони. Перстень с гербом. Его перстень.

Я подозрительно осмотрела Зана с ног до головы. Что за странный жест? Наверняка он ведь не был в восторге, что я сняла с него все ценное.

– Почему ты отдаешь мне его?

Зан стоял с протянутой раскрытой ладонью не шелохнувшись, но осторожно поднял на меня взгляд.

– Потому что он твой. Все что принадлежало мне, теперь принадлежит тебе. Ты не разрешала мне его забирать.

Я все же взяла в руки перстень, повертела его в пальцах, впервые спокойно рассматривая. До этого Зан всегда был рядом, и было неловко делать это перед его лицом. Хотя по сути он прав! Все его теперь мое. И он сам мой! И чего я стеснялась?

Перстень был тяжелый и красивый, с потертым ободком. Без камней, но с изящной гравировкой в виде виверны.

– Это символ твоего Дома?

– Дома моей матери, госпожа, – ответил Зан, улыбнувшись одним уголком губ, – теперь я часть твоего Дома.

– У меня нет Дома, – вырвалось раньше, чем я успела себя остановить, – благодаря таким как ты.

– Это ужасно, но ты можешь его восстановить. Пока ты жива, все возможно. У тебя ведь есть план? Я в нем лишь первый кирпичик?

– Ты… – в горле неожиданно пересохло.

Он что действительно строит планы на жизнь со мной? Размечтался! Хотелось возмутиться, наказать. Но он ведь не знает. На секунду я представила, как отказавшись от цели, я где-то осяду и буду жить с ним, как мои родители…

Чтобы справится с неожиданным страхом, я снова сосредоточилась на кольце:

– Этот перстень имеет для тебя какое-то значение?

Металл нагрелся от моих пальцев и теперь приятно лежал в ладони, меня тянуло его примерить. Странное чувство, никогда не питала интереса к украшениям.

– Да, – легко ответил Зан, – его носил мой старший брат. После его смерти я занял его место.

Я почувствовала легкий укол совести, но тут же выпалила:

– О! И как это случилось?

– Он ударил женщину. Мне приказали его казнить.

Зан сказал это так безразлично, будто это не имело никакого значения. Он отвернулся и начал одеваться. Еще одно подтверждение, что все дроу звери и убийцы, не способные на сочувствие даже к своим близким.

– Значит это символ твоего превосходства? – я надела перстень на палец, надеясь его разозлить. Увы кольцо было мне велико, разве что на большой палец подошло бы.

Зан как назло не смотрел на меня в этот момент:

– Нет, это символ моего падения. Казни редко бывают справедливыми. Мой брат этого не заслуживал, но возможно мы оба получили лучшее из возможного.

Вы посмотрите на него! Темный эльф рассуждающий о справедливости. Если таким был приказ, то разве он может сомневаться?

В груди заскреблись кошки. Я слишком легко забыла историю отца. Он тоже многое не считал справедливым. Но Рен'днал потому и покинул подземье, а…

– Мой брат был обещан жрицам Пламени, – бесстрастно продолжал Зан. – Поэтому сыну младшей ветви позволили носить перстень с гербом Дома.

Я замерла пытаясь осмыслить услышанное. Он буквально был предназначен для меня?

– То есть вместо него к жрицам должен был отправиться ты?

– Я и отправился, – Зан пожал плечами. Его пальцы, завязывающие ремень на поясе, резко сжались и замерли. Но секунду спустя он распрямился. Он не надел кольчугу и не взял оружие. И глядя в окно, продолжил: – возможно, меня еще ждут. Пока Бан'аэрт вернется в подземелье и сообщит о моей смерти, пока найдут мне замену, пройдут недели. А если мать проверит на семейном кристалле и выяснит, что я жив, то еще и поиски могут организовать. Впрочем, последнее вряд ли. Моя жизнь никогда не была настолько ценной, чтобы о ней хоть кто либо беспокоился.

В его голосе не было жалости к себе. Только констатация факта, привычная и спокойная. Мужчины дроу – расходный материал. Один не угодил, заменят другим, а он исчезнет, так пойдет третий. Если это было известно мне, то каково жить с таким знанием о себе, представить страшно.

Я поддалась порыву и подошла к нему, за плечо развернула к себе и, глядя в глаза, прошептала:

– Твоя жизнь ценна для меня.

Пусть я собиралась заплатить ею за силу, но сейчас, рядом со мной был мужчина, вырвавшийся из очень жестокого мира и мне хотелось помочь ему почувствовать хоть что-то кроме горечи.

На его лице промелькнуло удивление, и я поняла, что перешла грань. Зачем вообще завела этот разговор? Что толку смазывать петли на двери, которую собираешься пустить на дрова?

– Надень кольчугу и возьми оружие, так ты эффективнее.

Сказала и развернулась, чтобы не показать смятение и злость. Он всего лишь дроу! Он убил собственного брата! Нельзя сочувствовать врагу!

Мы спустились в общий зал, чтобы позавтракать. После утреннего разговора я все еще чувствовала неловкость за свою минутную слабость. Зан снова шел позади меня, позволяя мне не думать о выражении лица, и даже за столом он, как обычно сел сбоку, опустив взгляд, а не напротив. Эта привычная покорность казалась чем-то вроде признания или очередной манипуляции. Если он играл со мной, то я велась и ничего не могла с собой поделать.