На привале она снова отказалась от его помощи. Даже от принесенной воды. Сама пошла и наполнила свою флягу. Её молчание было громче и страшнее любых криков.

Зан привык, что в его жизни нет ничего стабильного и надежного. Отец был его единственной опорой, и потерять его было больно, его жизнь тогда изменилась. Но он был уже взрослым, известным ремесленником, опытным солдатом.

Когда были уничтожена семья, дом и деревня Лавинии – она была ребенком. Она выжила, но вряд ли в ней прежде было столько гнева. И Зан чувствовал причастность к тому, что с ней стало.

Сочувствие к ней мешалось с чувством вины за эту и бесчисленное число других жестоких убийств, совершенных его народом и им самим. Но ради нее Зан держал на лице бесстрастную маску покорности.

Он делал всё, чтобы облегчить ей этот путь, не нарушая ее просьбы о молчании. Не подходя слишком близко, садясь так, чтобы ей не нужно было отворачиваться, чтобы не видеть его. Но не давая забыть, что он рядом.

Ненависть к нему была ее якорем в море боли. Если он лишит её этой ненависти своим раскаянием и заботой, ей не за что будет держаться. Она должна сама отпустить и выплыть.

Вечером она сидела молча, глядя в костер. Не возмутилась, когда он сварил суп, даже приняла из его рук пару кусков вяленого мяса. Но все это было механически. Будто его не было рядом. И Зан понимал, что мыслями она очень далеко.

Когда они легли спать, он устроился подальше от нее, на таком расстоянии, чтобы она могла видеть только его силуэт. Но он отлично видел, что она не спит. Ее взор был устремлен к небу, а по щекам текли слезы. Она не всхлипывала и не дрожала.

Где-то в дали слышалось завывание волка, как отзвук чувства, которое Лавиния не хотела или не могла выразить.

Зану хотелось подойти к ней, лечь рядом, прошептать на ухо какие-то нежности. Или, может, наоборот спровоцировать, заставить снова ударить его. Но он знал, что это не поможет. Не сейчас.

Никакие его слова и действия не могли помочь, пока она не оплачет свои потери и не поймет, что нужно изменить свои планы. Планы, о которых Зан мог лишь гадать. Но он точно знал, что чего бы она не ожидала от Пламени и его жриц, все будет не так, как она хочет.

Он не боялся. Если она положит его на алтарь, значит, это было предрешено и другого пути нет. Но он чувствовал ответственность перед Лавинией. Он сохранил ей жизнь десять лет назад, потому что не понимал зачем они убивают детей и непричастных. И то, что судьба спустя столько лет свела их вместе, значило, что ей снова нужна его помощь.

Когда она будет готова, он расскажет ей все, что она захочет знать о нем, о той резне, о Пламени.

Все, что он мог сделать для нее сейчас – это не добавлять ей боли.

Следующий день прошел все в той же тяжелой тишине. Похоже, Лавиния решила, что если не разговаривать и делать вид, что Зана не существует, то и ее боль исчезнет. Но Зан видел, что это не помогает. Она будто горела изнутри. А взгляды, которые он ловил на себе, были не такими гневными, как он ожидал.

Однако, беспокоиться его заставляло не столько душевное состояние Лавинии, сколько быстро портящаяся погода.

Зан регулярно выходил на поверхность уже много лет и в целом знал, как это работает, но то, как стремительно холодало, казалось ему неестественным.

Да, они двигались на север, и в Нордламоле он прежде бывал лишь однажды и летом, так что не был уверен, насколько суровы здесь зимы. Но еще несколько дней назад на деревьях была пусть и желтая, но листва. Теперь же остались только пустые черные стволы, казавшиеся мрачными трупами у дороги.

Дождь то лил беспрерывно, размывая дорогу настолько, что копыта лошадей увязали в грязи, заставляя их останавливаться, то сменялся почти беспросветной мелкой моросью.

Серое небо, затянутое тучами, не радовало глаз, но отсутствие солнца позволяло Зану видеть дальше и больше, чем обычно. Ветер усиливался, разгоняя туман, но делая капли дождя более колючими.

Привалы теперь не приносили облегчения. Лошади вели себя беспокойно. Укрыться от дождя было той еще задачей.

– Ты даже костер развести не способен?! – буркнула Лавиния, когда очередной едва начавший тлеть огонек залило дождем.

Зан поднял на нее взгляд, пытаясь понять, стоит ли радоваться тому, что она прервала молчание, или он все таки не смог предотвратить очередную бурю.

Она же, порывшись в мешке, вытащила один из своих взрывающихся камней, что-то шепнула и бросила в подготовленные ветки. Костер вспыхнул ярким столбом. Зан невольно отшатнулся.

– Боишься огня? – фыркнула Лавиния.

Похоже ее настроение снова изменилось. В ее голосе звучала насмешка, желание уязвить его. Она хотела драки. Но при этом в ее голосе слышалась и усталость, как у врага, измотанного осадой и заявляющего о готовности к переговорам. Именно этого Зан ждал, но момент казался ему не подходящим.

– Я не часто сталкивался с такой погодой, госпожа, – осторожно ответил он, – но думаю, нам нужно поскорее выйти к какому-нибудь поселению или найти укрытие.

– Зимой бывает холодно, Зан. Это нормально, – резко ответила она. – Я рассчитывала успеть до холодов, но видимо, Пламя посылает мне одно испытание за другим. Я справлюсь.

Зан не сомневался, что она справится. Но он тоже хотел пережить эту зиму.

Он собирался воззвать к ее гордости и осторожности, когда рядом послышался волчий вой. Слишком близко.

Зан встал, озираясь, рука сама легла на меч. Вокруг было слишком много хвойных деревьев, и пространство не просматривалось.

– Что, храбрый воин дроу, боится лесных монстров?

И снова, слова не вязались с интонацией. Ей хотелось ударить его, но она тоже испугалась.

Лавиния придвинулась ближе к костру, но вместо того чтобы ужинать, она настороженно смотрела на него, сжимая зубы и почти не моргая.

– А убивать детей ты не боишься?

Еще один удар, на этот раз достигший цели.

Зан с трудом заставил себя разжать кулак и медленно, с достоинством повернулся, впервые за эти два дня позволив себе посмотреть на нее открыто, не таясь, не играя в покорность, но и не скрывая ни чувство вины, ни то как его ранят такие оскорбления.

– Я никогда не убивал детей, – спокойно ответил он, – и невинных, случайных свидетелей или женщин я тоже никогда не убивал, если не было прямого личного приказа. Я солдат, госпожа. Но у меня тоже есть принципы.

Ему хотелось добавить, что если бы он убивал детей, то она была бы уже десять лет как мертва. Но это и так висело между ними.

– Принципы у него! – она возмущалась, но как-то совсем вяло, – ты сам признался, что был в моем доме. Вы вырезали всю деревню, сколько там было детей? Сколько еще деревень ты вырезал?

Зан продолжал держать спину прямо и смотреть на нее спокойно, хотя внутри все клокотало и горело.

– Я солдат, госпожа моя, и кольчужник. Я выполнял приказы, но меня никогда не ставили в первые ряды. Всегда, когда была возможность, я избегал участия в рейде, участия в резне. Убивал ли я невинных? Да. Но никогда по своей воле.

Лавиния хмыкнула и все же отвернулась. Но Зану почудилось, что что-то сдвинулось. Раньше ей было невыносимо смотреть на него, потому что она видела в нем убийцу своей семьи. Теперь она увидела что-то другое, возможно того, кем он на самом деле был.

Зан решил, что нельзя упускать момент.

– Точно так же, по твоему приказу я убил Кел'тамала, – жестко произнес он.

Лавиния вздрогнула, резко повернулась, но Зан не дал ей ответить:

– Ты имела право на месть. Кел не был невинной жертвой. Я сказал ему, почему это делаю и он принял это. Он защищался, но я оказался удачливее. Это не было казнью или жестоким преступлением. Но это было.

– Говоришь так, будто гордишься тем, что ты убийца, – ее ноздри гневно раздувались, а голос дрожал.

– Не горжусь. Но и не строю из себя кого-то другого, – Зан пожал плечами и отвернулся, услышав шорох, не похожий на шум дождя.