Бертольд остановился у прилавка с орехами. Взял горсть миндаля, поднёс к носу — свежий, чуть сладковатый запах. Заплатил мелкими монетами, сунул сдачу в карман шаровар. Пока торговец отсчитывал ещё несколько орехов в бумажный свёрток, рядом возник пожилой афганец. Ему было за шестьдесят, лицо покрыто глубокими морщинами от долгого солнца, борода седая, подстриженная ровно, глаза тёмные, внимательные. На нём был чистый белый тюрбан и тёмно-коричневый чапан из плотной шерсти — не новый, но ухоженный. В руках — небольшая сумка из грубой ткани, через плечо перекинута верёвка.

— Салам алейкум, Абдулла-джан, — произнёс старик.

Бертольд повернулся, узнал его сразу. Мулла Абдуррахман из старого квартала у реки Кабул. Человек тихий, уважаемый в своём махалле, иногда появляющийся на базаре, чтобы купить пряности, ткань для жены или что-то для внуков. Они пересекались пару раз раньше — это были короткие приветствия, разговоры о погоде, о том, что пшеница в этом году взойдёт лучше, если дожди не подведут.

— Ва алейкум ассалам, мулла-сахиб, — ответил Бертольд. — Как здоровье семьи?

— Слава Аллаху, все живы-здоровы. А у тебя как?

— Тоже слава Аллаху. Дела идут.

Старик кивнул, посмотрел по сторонам — не то чтобы опасливо, а просто привычно, как человек, который давно живёт в этом городе и знает, что уши есть везде.

— Абдулла-джан, если не очень занят, зайди ко мне домой. Живу недалеко, за медресе, в третьем переулке от реки. Чай попьём, поедим. Жена утром напекла самсы с мясом, ещё горячие. И лепёшки свежие, только из тандыра.

Бертольд не стал отказываться. Отказ мог породить ненужные вопросы, а приглашение в дом — это всегда шанс услышать то, что на базаре говорят шёпотом.

— Хорошо. Пойдём, мулла-сахиб.

Они двинулись вместе через толпу. Мулла шёл неспешно, иногда останавливался, чтобы поздороваться с знакомыми лавочниками. Один торговец специями протянул ему щепотку шафрана на пробу, другой спросил, не нужен ли свежий кардамон. Мулла отвечал коротко, вежливо, но не задерживался. Прошли мимо рядов с медными изделиями, потом свернули в узкий переулок. Здесь дома стояли теснее, стены из сырцового кирпича отбрасывали длинные тени, воздух пах пылью и дымом от очагов. Дошли до небольшого дворика с низкой деревянной дверью, обитой полосками железа. Мулла постучал три раза. Дверь открыла женщина в синем покрывале, лицо закрыто, видны только глаза. Она молча отступила в сторону.

Внутри дом оказался скромным, но опрятным. Глинобитные стены побелены известью, пол устлан циновками из камыша, в центре комнаты — низкий дастархан, вокруг разложены подушки, обшитые старым, но чистым материалом. Во дворе журчал маленький фонтанчик — вода текла из глиняной трубы в каменную чашу, оттуда уходила в землю. Запах свежего хлеба и жареного мяса витал по комнатам.

— Садись, Абдулла-джан, — сказал мулла, указывая на место у стены, где было чуть прохладнее. — Сейчас всё принесут.

Жена вышла и вскоре вернулась с подносом. На нём стояли пиалы с зелёным чаем, большая тарелка с самсой — золотистой, пышной, ещё дымящейся, миска густого йогурта, свежие лепёшки, маленькая глиняная чашка с мёдом, горсть сушёного инжира.

Бертольд сел, принял пиалу. Чай был горячим, с лёгким ароматом кардамона и мяты.

— Ешь, не стесняйся, — повторил мулла. — Самса только что из тандыра, мясо свежее.

Они ели сначала молча. Бертольд откусывал самсу небольшими кусками — хрустящее тесто, внутри сочная баранина с луком, зирой и перцем. Запивал чаем. Мулла ел аккуратно, не торопясь, иногда отрывал кусок лепёшки, макал в йогурт.

После второй пиалы мулла отставил свою посуду, вытер руки о тряпку, лежащую рядом.

— Абдулла-джан, я тебя не просто так позвал. Есть разговор, который лучше вести не на базаре.

Бертольд поднял взгляд, но внешне оставался спокойным.

— Слушаю внимательно.

Мулла понизил голос, хотя в доме, кроме них двоих, никого не было — жена ушла во внутренние комнаты, закрыв за собой занавеску.

— В Кабуле ходят слухи. Говорят, среди нас живёт один британец. Уже давно, может, годы. Выдаёт себя за афганца — говорит на нашем языке без малейшего акцента, одевается как мы, даже намазы совершает правильно. Никто не знает, кто именно, но люди начинают замечать.

Бертольд продолжал пить чай маленькими глотками. Не перебивал.

— Откуда такие слухи пошли?

— Люди говорят в чайханах. Особенно те, кто ходит через перевалы. Контрабандисты, погонщики, купцы из Ланди-Котал и Джелалабада. Один из них, Наджиб из Газни, недавно рассказывал знакомым. Мол, два года назад в Джелалабаде видел человека — высокий, борода тёмная, но не очень густая, глаза светлые, почти серые. Сидел в чайхане, разговаривал с купцами, шутил по-нашему, а потом исчез. И вот недавно кто-то опять упомянул — будто этот же человек теперь в Кабуле. Помогает британцам следить за караванами, знает маршруты, знает имена.

— Имя называют?

Мулла покачал головой.

— Нет. Никто не знает имени. Только приметы: высокий, светлые глаза, борода тёмная, говорит без акцента. И очень осторожный — никогда не задерживается долго в одном квартале, меняет места, где ночует, где ест.

Бертольд отломил кусок лепёшки, обмакнул в мёд, прожевал медленно.

— А откуда вообще пошёл этот слух? Кто первый об этом рассказал?

— Начал Наджиб. У него в прошлом месяце британцы перехватили груз недалеко от перевала Шер-Гали. Потерял пятьдесят мулов с товаром. Он жаловался знакомым, говорил, что маршрут знали только трое, и все трое свои. А потом добавил: «Это не наши сдали. Это чужак среди нас ходит, притворяется». Другие слушали, кивали. Кто-то вспомнил того человека из Джелалабада, кто-то добавил свои истории. Мол, давно подозрения были — слишком чисто иногда грузы проходят, а иногда их берут точно в нужном месте. Слух разошёлся быстро.

Бертольд кивнул.

— Слухи, мулла-сахиб. Базар ими живёт. Один сказал, другой добавил от себя, третий приукрасил, чтобы интереснее звучало. Британцы ищут, это правда, патрули ставят, засады готовят. Но чтобы один из них годами жил среди нас, ел нашу еду, молился в наших мечетях… Слишком сложно. Язык, обычаи, манеры — люди бы заметили хоть что-то.

Мулла вздохнул, посмотрел в свою пиалу.

— Может, и так. Я тоже думаю — скорее всего, просто разговоры. Но осторожность не помешает. Времена неспокойные, каждый новый человек на дороге может быть тем, кто смотрит и докладывает.

— Согласен. Лучше лишний раз проверить, чем потом жалеть.

Они помолчали. Мулла налил ещё чая себе и гостю. Жена принесла ещё одну тарелку самсы. Бертольд поблагодарил, но отказался — наелся.

— Ты прав, Абдулла-джан, — сказал мулла. — Я просто подумал, вдруг тебе нужно это знать. Ты же по торговле ходишь, по кишлакам, с людьми встречаешься. Если услышишь что-то похожее…

— Услышу — запомню. Спасибо, что рассказал.

Они допили чай. Бертольд встал, поблагодарил ещё раз за угощение.

— Пора идти. Дела ждут.

Мулла проводил его до двери.

— Заходи ещё. Дом открыт всегда.

— Обязательно. Хайр.

Бертольд вышел на улицу. Солнце уже стояло высоко, тени почти исчезли. Он шёл обратно к базару другой дорогой — через старый мост, потом вдоль реки. Шёл неспешно, но внимательно смотрел по сторонам: кто идёт следом, кто останавливается. Никого подозрительного.

В голове крутились слова муллы. Высокий. Светлые глаза. Тёмная борода. Говорит без акцента. Если такой человек существует, то именно он мог знать о первой партии. Именно он мог передать британцам маршрут, чтобы те пропустили караван нарочно — проследили, куда пойдёт груз, кто встретит, кто примет. Хабибулла, Исмаил, люди из Газни, погонщики — все они могли встречаться с ним, говорить, не подозревая. Или один из них уже давно работает на него.

К полудню Бертольд вернулся в дом Мирзы. Закрыл дверь на тяжёлый засов, прошёл в маленькую комнату без окон на улицу. Сел на ковёр, достал небольшой блокнот — не тот, что для шифровок, а простой, для заметок. Записал коротко, мелким почерком: «Слух о британце в Кабуле. Нет имени. Приметы: высокий, светлые глаза, тёмная борода. Источник — Наджиб из Газни. Проверить, кто с ним общается».