Гофу откинулся на спинку кресла. Он знал, что ближайшие недели будут решающими. Если Чан решит выйти на публику до апреля — всё вернётся в привычное русло. Если нет — давление будет расти. И тогда им придётся выбирать: либо оставаться в тени и ждать, либо сделать шаг, который уже нельзя будет отменить.

Он взял чистый лист бумаги, написал короткую записку — три строчки — и положил её в конверт без адреса. Завтра утром она уйдёт через мальчика из чайной.

За окном дождь продолжал идти. Нанкин спал.

Где-то в другой части города Чан Кайши сидел за своим столом и смотрел на те же четыре фотографии в металлическом футляре. Он перебирал их одну за другой. И каждый раз останавливался на снимке, где были Чэнь Гофу и Чэнь Лифу — оба смотрят в объектив, оба улыбаются.

Он закрыл футляр. Положил обратно в ящик. И вернулся к чтению свежих донесений.

Март 1938 года. Нанкин. Резиденция главнокомандующего.

Чан Кайши сидел за столом в тёмно-синем френче, воротник плотно прилегал к шее. Левая рука в чёрной перчатке лежала на подлокотнике кресла. Правая держала автоматическую ручку «Паркер», которую он иногда поворачивал между пальцами. На столе перед ним — четыре аккуратные стопки документов. Первая — сводки особого отдела за последние сутки. Вторая — отчёты о поставках американского оружия и боеприпасов. Третья — список задержанных и допрошенных за март. Четвёртая — чистые листы с его собственными пометками, сделанными за последние две недели. Часы показывали десять минут одиннадцатого.

Дверь открылась без стука. Вошёл Хуан Жунтин. В руках у него была тонкая папка из плотной бумаги без всяких надписей. Он поклонился коротко и сразу опустился на стул напротив, положив папку на колени.

— Доброе утро, господин главнокомандующий.

Чан кивнул, отложил ручку.

— Какие новости за ночь?

Хуан открыл папку и начал докладывать, не поднимая глаз от листов.

— Особый отдел завершил ночную смену допросов. Ещё девять задержанных по линии переводов из Макао и Гонконга за ноябрь—февраль. Трое из них — бывшие клерки банка «Хуа Син», шанхайский филиал. Один на допросе назвал имя посредника — Чжан Лунь. Этот Чжан получал деньги от группы в Гонконге и передавал их дальше. Его видели в Кантоне четвёртого марта. Группа наблюдения уже выехала туда. Ещё двое задержанных утверждают, что работали по поручению человека из окружения Т. В. Суна. Имена пока не называют — ждут очной ставки.

Чан взял верхний лист из стопки сводок, пробежал глазами.

— Сколько всего людей по этой линии за март?

— Пятьдесят шесть задержанных. Из них сорок один дал показания. Большинство — это мелкие посредники, оформляли переводы под видом оплаты за шёлк, чай или хлопок. Девятеро утверждают, что не знали конечного получателя. Шестеро назвали имена, которые мы сейчас проверяем. Остальные молчат или дают противоречивые показания.

Чан отложил лист.

— Что по контактам в квартале Сяньлинь?

Хуан перевернул страницу.

— За последние сутки зафиксировано четыре встречи в чайных переулках за кварталом. Две из них — в «Лотосе», одна — в «Сливе», одна — в небольшом заведении на улице Фуцзянь. Во всех случаях люди приходили поодиночке, оставались от тридцати до пятидесяти минут, уходили в разные стороны. В двух случаях замечены записки, которые передавались из рук в руки. Перехватить не удалось, но регулярность говорит о налаженной системе связи. Среди посетителей опознаны двое: бывший сотрудник таможни Шанхая Ли Вэйхан и консультант торговой фирмы «Юань Син», которая работает с Т. В. Суном.

Чан кивнул.

— Что по американцам?

Хуан перешёл к следующему пункту.

— Посольство передало ноту вчера вечером. Формулировка неизменна: Вашингтон ждёт президента Китайской Республики в июне. В неофициальном сопроводительном письме добавлено: если визит по объективным причинам невозможен, готовы рассмотреть встречу на уровне специального уполномоченного главы государства. Дата фиксирована — середина июня. Они подчёркивают, что им нужен прямой контакт и результат. В письме также упоминается, что в Белом доме уже обсуждают возможные кандидатуры на случай, если президент не сможет прибыть лично.

Чан откинулся на спинку кресла. Несколько секунд смотрел на полосы света на паркете.

— Они не хотят пустого кресла. Им нужен Китай, который говорит одним голосом. Не разными. Они не хотят тех, кто сегодня обещает одно, а завтра может забрать свои слова назад.

Хуан ждал. Чан заговорил снова.

— До мая я завершу все дела и найду всех, кто замешан в покушении на меня и в смерти Ван Цзинвэя. Я хочу найти всех участников. Не стрелков — их уже достаточно нашли. Не тех, кто передавал конверты — их уже задерживают. Тех, кто отдавал приказ. Кто обещал посты после моей смерти. Кто знал заранее и промолчал. Кто должен был предупредить, но не сделал этого. К маю у меня будут все имена. До последнего звена. Тогда я начну выходить на публику.

Он взял ручку, повертел её в пальцах, положил обратно.

— Сначала будут короткие появления. Награждение группы офицеров здесь, в Нанкине. Осмотр одной дивизии — любой, какая будет готова. Потом больше: обращения к войскам, смотры частей, встречи с генералами. Люди увидят меня. Увидят, что центр власти на месте. Что он не ослаб. Что он продолжает руководить.

Чан сделал паузу.

— В июне я поеду в Америку. Сам. К Рузвельту. Лично. Без представителей. Без уполномоченных. Без заместителей. Только президент Китайской Республики. Потому что лидер — только я. И другого не будет. Американцы ждут президента — они получат президента. Живого. Говорящего. Подписывающего документы. Фотографирующегося рядом с ними. Всё от первого лица. Никаких замен.

Хуан спросил:

— А если к маю…

— К маю всё будет готово, — перебил Чан. — Рука работает лучше. Голова ясная. Остальное — это уже вопрос воли. Если потребуется — поеду с перчаткой. Если потребуется — с тростью. Но поеду сам. Американцы получат стабильного партнёра. Подтверждение, что Китай остаётся единым. Что власть не распадается. Что центр держится.

Он встал. Прошёл два шага вдоль стола. Остановился.

— А те, кто сейчас сидит в кабинетах и считает дни до июня. Те, кто встречается в чайных. Те, кто передаёт записки. Те, кто думает, что место освободилось. Пусть продолжают. Пусть встречаются. Пусть считают деньги из Гонконга и Макао. Пусть обсуждают, кто поедет вместо меня. Когда я выйду в мае — они поймут, что всё это было зря.

Чан вернулся к столу, опёрся ладонями о столешницу.

— Потому что пауки в банке, которые хотят получить моё место, сами друг друга перегрызут. Они не умеют объединяться надолго. У каждого своя сеть. Свои генералы. Свои деньги. Свои обещания. Как только я дам первый знак — появлюсь на трибуне, подпишу обращение, проведу смотр — они начнут кусать друг друга. Один побежит ко мне с доносом: «Такой-то слишком близко подошёл». Другой обвинит третьего в чрезмерной самостоятельности. Третий начнёт торговаться за свою безопасность. Четвёртый предложит деньги, чтобы его не трогали. И так до последнего. Они сами себя уничтожат. Мне даже не придётся отдавать приказы на аресты. Достаточно просто появиться. Показать, что я здесь. И их мнимое равновесие рухнет само по себе.

Хуан закрыл папку.

— Значит, план остаётся прежним. До мая — полная закрытость снаружи. Только проверки внутри. К маю — будет первый публичный выход. В июне — поездка в Америку.

— Именно так, — подтвердил Чан. — И ещё несколько указаний.

Он сел обратно.

— Первое. Подготовь текст обращения для офицеров. Короткий. Четыре-пять предложений. Я подпишу его в середине апреля. В нём будет сказано: главнокомандующий продолжает руководство страной и армией. Все решения идут от меня. Скоро я появлюсь перед войсками лично. Чтобы разговоры в казармах прекратились.

Хуан кивнул.

— Черновик будет к утру послезавтра.

— Второе. Передай в особый отдел: ускорить работу по последним одиннадцати именам из списка переводов. Особенно по тем, кто связан с Шанхаем, с Т. В. Суном и с бывшими сотрудниками таможни. Если там окажется кто-то, кого мы раньше считали лояльным — я хочу знать первым. Не через доклад. Лично. И ещё: расширить проверку на всех, кто имел доступ к моей резиденции с первого декабря прошлого года. Слуги. Курьеры. Люди, которые приносят чай. Люди, которые убирают бумаги. Люди, которые чинят телеграф. Люди, которые моют полы. Всех. Каждый, кто мог слышать разговоры или видеть документы.