Гофу кивнул.

— А те, кто посещал наш квартал?

Лифу вытащил второй лист — плотный, с машинописным текстом и несколькими рукописными пометками красными чернилами.

— За период с пятнадцатого января по двадцать восьмое февраля зафиксировано сорок одна машина. Двадцать восемь принадлежат известным лицам: чиновникам военного министерства, поставщикам из Шанхая, двум редакторам центральных газет, одному французскому коммерсанту, который якобы торгует фармацевтикой. Остальные тринадцать — пока без чёткой привязки. Девять из них повторялись от двух до пяти раз. Самая частая — тёмно-зелёный «Форд» с номерами провинции Цзянсу, но без последних двух цифр. Водитель всегда оставляет машину за два квартала, у старого храма Гуаньинь, и идёт пешком через переулок за чайной «Лотос».

Гофу провёл пальцем по строчке с описанием машины.

— Четыре раза за семь недель. Это уже не слежка. Это регулярный контакт.

— Да, — подтвердил Лифу. — И ещё одно. Вчера в шестнадцать сорок главнокомандующий провёл закрытое совещание с начальником особого отдела и двумя его заместителями. Разговор длился час и двадцать минут. После этого он подписал новое распоряжение: расширить проверку на всех, кто имел доступ к его резиденции с первого ноября прошлого года. В списке теперь сто восемьдесят семь позиций. Мы с тобой — под номерами четыре и пять. После двух генералов из Шанхая и перед секретарём военного совета.

Гофу откинулся на спинку кресла. Несколько секунд он смотрел на дождь за окном.

— Он расширяет поиски, — произнёс он наконец. — Не просто ищет исполнителей. Ищет всю цепочку. Включая тех, кто мог знать о покушении, но молчал.

Лифу закрыл папку.

— Вопрос теперь не в том, найдёт ли он кого-то. Он найдёт. Вопрос в том, где он остановится. Если он ограничится мелкими фигурами — это одно. Если начнёт трогать генералов — армия зашумит. Если полезет в Шанхай к финансистам — деньги уйдут в подполье. А если решит, что мы слишком близко подошли к центру событий…

Гофу закончил мысль за него:

— Тогда он начнёт с наших людей. Не с нас самих. С тех, кто нам подчиняется. С тех, кто нам передаёт информацию. С тех, кто нам даёт деньги. Он отрежет нам руки, но оставит головы. Чтобы мы могли думать. Но не могли действовать.

Лифу кивнул.

— Именно так он поступал всегда. В тридцать первом, когда «Синяя рубашка» стала слишком заметной силой, он не разгромил организацию. Он убрал нескольких руководителей среднего звена, перевёл часть людей в провинции, а нас оставил. В тридцать четвёртом, после мятежа в Фуцзяни, он снова ограничился периферией. Наши имена даже не упоминались в приказах об арестах. Он знает: если убрать нас полностью — сразу возникнет пустота. А в пустоте быстро появятся другие. Ли Цзунжэнь с гуансийцами. Бай Чунси с его сетью в Хунани и Хубэе. Янь Сишань, который сидит в Шаньси и ждёт любого удобного момента. Даже старые члены партии из окружения Ван Цзинвэя, которые формально подчинились, но до сих пор думают, как бы получить власть.

Гофу взял со стола один из листов — отчёт о поставках американских винтовок.

— Он держит равновесие. Всегда держал. Сегодня он поручает нам координировать часть американской помощи. Завтра те же вопросы отдаёт другому человеку — например, Т. В. Суну. Послезавтра — Х. Х. Куну. Никто не получает полного контроля. Никто не становится единственным каналом связи. Даже мы.

Лифу слегка наклонился вперёд.

— Поэтому я не думаю, что он запустит полномасштабные репрессии против нас. Это было бы равносильно тому, чтобы самому раскачать лодку, в которой он сидит. Если он зачистит нас — другие клики сразу почувствуют слабину. Начнут тянуть одеяло на себя. Генералы из юго-запада, милитаристы севера, шанхайские банкиры — все они ждут момента, когда центральная власть даст трещину. А мы с тобой — это одна из опор, которая не даёт трещине разрастись слишком быстро.

Гофу положил отчёт обратно.

— Но он может усилить давление. Это будут не аресты. Не расстрелы. Просто больше проверок. Больше запросов. Больше людей, которые будут следить за нашими встречами, за нашими письмами, за нашими счетами.

— Уже начал, — подтвердил Лифу. — Наш связной в министерстве финансов вчера сообщил: с позавчерашнего дня его вызывают на беседы. Пока вежливо. Пока без угроз. Но вопросы становятся всё более конкретными. Сколько денег прошло через наш канал за январь? Кто подписывал распоряжения? Кто присутствовал на встречах в резиденции? Он пока держится, но долго не выдержит.

Гофу посмотрел на брата.

— Значит, нам нужно сократить видимые контакты. Перейти на письменные сообщения через третьих лиц. Уменьшить количество встреч в этом доме. Пусть наблюдают — но видят меньше.

Лифу кивнул.

— Я уже дал указание. С сегодняшнего дня все важные разговоры — только здесь, в этом кабинете, и только вдвоём. Всё остальное — через записки, через курьеров.

Гофу взял чашку, посмотрел на холодный чай, поставил обратно.

— Американцы?

— Всё по-прежнему. Они прислали то же сообщение. Всё та же формулировка: «правительство Соединённых Штатов с нетерпением ожидает возможности принять президента Китайской Республики в Белом доме в июне». Но в неофициальном письме, которое передали через нашего человека в посольстве, есть приписка. Если президент по состоянию здоровья не сможет прибыть, Вашингтон готов рассмотреть встречу на уровне «специального уполномоченного главы государства». Они не называют имя. Но дают понять: пустое кресло им не нужно.

Гофу медленно провёл ладонью по краю стола.

— Он получит это письмо завтра или послезавтра. И поймёт, что окно сужается. Если в апреле он не даст окончательного ответа — они начнут искать альтернативу. И первым кандидатом станем мы.

Лифу слегка улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Именно поэтому он и не может нас тронуть прямо сейчас. Мы ему нужны как запасной вариант. Как люди, которых американцы уже знают. Как люди, которые могут поехать вместо него и вернуться с кредитами, с оружием, с публичным подтверждением, что Китай остаётся единым под его руководством. Если он нас уберёт — американцы просто перестанут разговаривать с Нанкином. Или начнут разговаривать с кем-то другим. С гуансийцами. С шанхайскими кругами. С кем угодно, лишь бы был предсказуемый партнёр.

Гофу встал. Прошёл вдоль стола, остановился у книжного шкафа.

— Значит, наша стратегия остаётся прежней. Мы остаёмся полезными. Мы остаёмся видимыми. Мы демонстрируем лояльность. Завтра утром я встречусь с начальником особого отдела. Передам ему дополнительные материалы по нашим внутренним перемещениям за последние три месяца. Покажу, что мы ничего не скрываем. Это даст нам доступ к части их отчётов. А ты вечером встретишься с нашим человеком из МИДа. Возьмёшь копию последней ноты из Вашингтона. Если там появится что-то новое — мы сразу поймём, насколько серьёзно американцы готовы менять формат встречи.

Лифу тоже поднялся.

— И главное — не даём ему повода заподозрить нас в подготовке чего-то самостоятельного. Ни одного лишнего письма. Ни одной встречи без объяснения. Ни одного человека, который мог бы быть истолкован как наш «независимый» канал.

Гофу кивнул.

— Он должен видеть: мы работаем на него. Даже когда проверяем его же людей. Даже когда собираем информацию о тех, кто может быть причастен к покушению. Мы делаем это для него.

Лифу взял пальто.

— Тогда до завтра. Если что-то срочное — я пришлю записку через мальчика из чайной на углу.

— Хорошо.

Лифу вышел.

Гофу вернулся к столу. Он сел и долго смотрел на стопки бумаг. Дождь за окном усилился, теперь капли били по подоконнику с заметным звуком. Он взял один из листов — отчёт о задержанных. Прочитал имена. Двоих из них он знал лично. Ещё троих видел несколько раз на встречах в Шанхае. Он отложил лист и взял другой — список машин, которые наблюдали за их кварталом.

Он понимал: Чан Кайши сейчас находится в положении человека, который идёт по узкой тропе над пропастью. Поэтому он проверяет всех. Поэтому он никому не верит. Поэтому он держит равновесие между кликами, между армией и партией. И поэтому он пока не трогает братьев Чэнь. Потому что они — часть этого равновесия.