— Мне передали…

— Мне все равно, что вам передали. Сейчас вы сядете в свои сани, вернетесь обратно и передадите вашему распорядителю, что любая следующая попытка коснуться этого дома без моего прямого подтверждения будет рассмотрена как вмешательство в внутреннее дело рода Арденов.

Гальт сглотнул.

Я стояла молча.

Не потому что мне нечего было сказать.

Потому что именно сейчас лучше всего было смотреть.

Запоминать.

Вот он — момент, когда Рейнар не просто говорит о защите поздно ночью, не просто пишет правильные письма и не просто ставит печать на бумаге.

Он встает между мной и ударом.

Открыто.

При свидетелях.

Так, как должен был делать уже давно.

Гальт попытался было что-то возразить:

— Но распоряжение комиссии…

— Вы плохо слышите? — голос Рейнара стал ниже. — Или вам повторить так, чтобы в округе запомнили надолго?

Чиновник окончательно стушевался.

Даже красный нос побледнел.

— Нет, милорд.

— Тогда вон.

Он ушел.

Не сразу.

Сначала пятясь, потом торопясь, потом почти запрыгивая в сани с тем самым видом, с каким мелкие люди уезжают от большой ошибки.

Я смотрела, как повозка и лошади разворачиваются в снегу, как их след быстро заметает белой крошкой, и чувствовала странное.

Не торжество.

Не радость.

Скорее тяжесть.

Потому что эта защита, правильная и нужная сейчас, слишком ясно высвечивала то, чего не было тогда.

Тисса первой нарушила тишину.

— Ну, хоть сегодня он не опоздал.

Кайр коротко опустил глаза.

Будто тоже услышал в ее словах больше, чем было сказано вслух.

Рейнар повернулся ко мне.

— Ты в порядке?

Вот этот вопрос, заданный при всех, едва не выбил из меня что-то совсем опасное.

Потому что раньше его не было.

Никогда.

Ни за столом.

Ни после унижения.

Ни в доме, где мне годами приходилось самой угадывать, в каком я порядке.

— Да, — ответила я. — Пока да.

Он задержал взгляд еще на секунду.

Потом кивнул и уже совсем другим тоном, рабочим, собранным, сказал:

— Кайр, усиливайте двор. Тисса, никого постороннего в кладовую и кабинет. Марта — к Освину, пусть делает копии с основных документов. Если по дороге снова тронутся бумаги, нам нужны будут вторые комплекты.

Лечебница пришла в движение сразу.

Люди разошлись.

Шум распался на дело.

А я все еще стояла на снегу, чувствуя, как в груди медленно и зло поднимается не благодарность даже, а другое — ярость на ту прошлую жизнь, где все это должно было происходить само собой, но не происходило.

Рейнар подошел ближе.

Не слишком.

Как будто уже усвоил, что с резкими шагами ко мне здесь надо быть осторожнее.

— Элина.

— Не надо.

Он замолчал.

— Почему?

Я посмотрела на него.

Прямо.

— Потому что сейчас я начну думать о том, как сильно мне этого когда-то не хватало.

И вот тогда он действительно побледнел.

Сильнее, чем при чиновнике.

Сильнее, чем ночью в кладовой.

Потому что я сказала то, что между нами и без того стояло все это время, но теперь стало голой правдой на холодном воздухе.

— Я знаю, — ответил он тихо.

— Нет. Вы только сейчас начали узнавать цену.

Он не стал спорить.

Не стал хватать меня за руку.

Не стал говорить “прости” так, будто этим можно оплатить долг за два года.

И в этом, наверное, снова была его поздняя, тяжелая правильность.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — спросил он.

Вопрос прозвучал просто.

Без мужского самолюбия.

Без приказа.

И вот от этого стало еще труднее.

Я медленно выдохнула пар в мороз.

— Сейчас? Ничего для меня. Для дома — много.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И еще…

Он ждал.

— Не заставляйте меня благодарить вас за то, что должно было быть естественным.

— Не буду.

Тишина между нами повисла короткая, почти мирная.

А потом со стороны конюшни донесся крик.

Один из присланных из столицы работников махал рукой:

— Кайр! Тут лошадь хромает, и ящик с корнями промок!

Жизнь снова разрезала все пополам.

Я развернулась первой.

— Я к кладовой.

— Я с тобой, — сказал Рейнар.

Я остановилась.

Чуть обернулась.

— Нет. Идите к Освину. Если сегодня нас пробуют взять снаружи, завтра ударят по бумагам.

Он посмотрел так, будто хотел возразить.

Но все же ответил:

— Хорошо.

И ушел.

Подчинился.

Это тоже было новым.