— Зато я очень хорошо понимаю, что чувствую.

На этот раз он подошел почти вплотную.

Слишком близко. Так, что мне пришлось поднять голову.

Серые глаза смотрели жестко, но где-то глубже, под этой жесткостью, мелькнуло нечто, от чего у меня на миг сбилось дыхание. Не нежность. Не любовь.

Сожаление.

Запоздалое, тяжелое, бесполезное.

— Север не наказание, — сказал он.

— Для тебя, может быть, и нет.

Я выдержала его взгляд.

— А для меня это дом, куда отправляют то, без чего можно обойтись.

Он отступил первым.

Это было почти незаметно, всего полшага.

Но я почувствовала себя так, будто выиграла какую-то жалкую, унизительную битву.

— Ты уедешь через три дня, — сказал он уже совсем ровно. — Я распоряжусь, чтобы тебе дали все необходимое.

Все необходимое.

Деньги. Людей. Платья потеплее.

Все, кроме того, чего я ждала от него почти два года.

— Не утруждайся, — ответила я.

Он посмотрел на меня долго, словно хотел что-то добавить. Может быть, даже хотел. Но между желанием и поступком у Рейнара всегда лежала пропасть, которую он почему-то считал несущественной.

В конце концов он просто кивнул и направился к двери.

У самого порога остановился.

— Элина.

Я не ответила.

Тогда он вышел.

И только когда шаги в коридоре стихли, я поняла, что все это время стояла так прямо, словно меня держала не сила, а одна лишь гордость.

Силы не осталось.

Я подошла к окну и отдернула тяжелую портьеру.

Во дворе лежал снег — рыхлый, тускло-серебряный в свете фонарей. Конюхи вели лошадей к боковым стойлам, ветер трепал плащи стражи, над крышей западной башни клубился дым. Все было на месте. Мир не рухнул.

Рухнуло только то, что я слишком долго пыталась назвать браком.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

Память, как назло, выбрала именно этот миг, чтобы вернуть мне день свадьбы.

Тогда тоже шел снег.

Я стояла перед зеркалом, пока служанки поправляли шлейф, и думала не о любви — я не была настолько глупа, — а хотя бы о возможности быть нужной. Рейнар казался человеком, который не разбрасывается чувствами, но уважает долг. Мне чудилось, что и этого хватит. Что со временем уважение может стать теплом.

Смешно.

Уважения тоже не случилось.

Только вежливая отстраненность наедине. Только безмолвное позволение чужим людям раз за разом ставить меня на место.

В ту ночь после свадьбы он не был груб. Даже это я долго принимала за доброту.

Теперь я понимала: иногда человеку просто все равно, ранит он тебя или нет, пока ты не мешаешь его порядку.

Я отступила от окна, подошла к письменному столу и выдвинула ящик. Там лежали письма.

Мои первые письма к мужу — те, что я писала, когда он надолго уезжал по делам севера.

Короткие, аккуратные, полные смешной осторожности. Я рассказывала, как прошел прием, как расцвели зимние лилии в оранжерее, как я распорядилась о помощи детскому приюту. Пыталась говорить так, чтобы ему было не скучно.

Ответы приходили редко.

Сухие. Вежливые. Без единого лишнего слова.

Потом я стала писать реже.

Потом почти перестала.

Я взяла одно письмо, развернула и долго смотрела на знакомый острый почерк. «Благодарю за заботу. Распоряжения по дому оставляю на твое усмотрение. Возвращусь к середине месяца».

Ни одного слова обо мне.

Ни тогда, ни потом.

Я сложила лист обратно и вдруг отчетливо почувствовала: если останусь здесь еще хоть на миг в надежде, что все можно исправить, я просто исчезну.

Не умру.

Это было бы, пожалуй, честнее.

Просто исчезну внутри, окончательно превратившись в удобную тень у чужого камина.

Стук в дверь повторился.

На этот раз я даже не вздрогнула.

— Да?

Вошла Нива с подносом.

— Простите, я все-таки принесла чай. Вам нужно хоть что-то горячее.

Я кивнула.

Сейчас даже это простое упрямство казалось заботой большей, чем все, что я получила сегодня от мужа.

Она поставила чашку на стол, помедлила и тихо сказала:

— Я могу начать собирать вещи.

Я посмотрела на нее.

На узкие плечи, на дрожащие пальцы, на глаза, в которых стоял такой искренний страх за меня, что на мгновение горло стиснуло.

— Ты боишься?

— За вас — да.

Я взяла чашку, согревая ладони.

— Не бойся. Если уж меня туда отправляют, значит, считают, что я выдержу.

— Они не знают, какая вы, — вырвалось у нее.

Я подняла взгляд.

— А какая?

Нива смутилась.

— Тихая. Но не слабая.

Впервые за этот вечер мне захотелось плакать.

Именно после этих слов.

Не после унижения за столом. Не после разговора с Рейнаром. А сейчас, когда маленькая горничная сказала обо мне то, чего я сама себе давно не позволяла.

Я опустила чашку.

— Спасибо, Нива.

Она кивнула и снова шагнула к двери, но у самого порога я остановила ее:

— Подожди.

Она обернулась.

— Завтра с утра принеси мне все счета по моим расходам, список личных вещей и бумаги, которые касаются северной лечебницы. Все, что найдешь.