Я поднялась.

— Показывайте.

Они оба посмотрели на меня так, будто я предложила вытащить крышу на себе.

— Вы? — переспросил Кайр.

— Да, я. Это мой дом.

Слово вырвалось само.

Мой дом.

Я сама услышала его и на миг замерла.

Странно, но внутри не возникло отторжения. Наоборот. Будто какая-то часть меня давно ждала права так сказать хотя бы о чем-то.

Тисса дернула уголком рта.

— Тогда надень что-нибудь потеплее, хозяйка. Дом у тебя с характером.

Через несколько минут я уже стояла во дворе в теплом шерстяном платье, тяжелом плаще и меховых рукавицах, которые Нива едва успела мне всучить, ворча, что я решила помереть раньше срока. Ветер резал лицо, снег скрипел под ногами. У стены правого крыла уже стояли лестницы. Двое мужчин сгребали длинными лопатами тяжелые пласты снега с навеса, а третий, крепкий, широкоплечий, с темной бородой, возился у основания крыши, осматривая балки.

— Это Брен, — сказал Кайр. — Если здесь вообще кто-то умеет разговаривать с деревом, то он.

Кузнец или плотник, я еще не решила. Руки у него были одинаково годны для обоих ремесел.

Брен распрямился, увидел меня и коротко кивнул.

Без неловкости.

Без изумления.

Просто отметил мое присутствие как факт.

Мне это понравилось.

— Что скажете? — спросила я.

Он отряхнул снег с рукава.

— Скажу, что держится на злости и старых гвоздях. Эту зиму, может, еще переживет. Если снег скидывать вовремя и не жалеть подпорок под внутреннюю балку.

— А если не переживет?

— Тогда в марте у вас в правом крыле будет не палата, а решето.

Я посмотрела на крышу.

Снежная шапка и впрямь лежала тяжело, неровно. У края виднелось темное пятно, то самое, что я заметила из окна.

— Что нужно?

— Люди, дерево, веревки, железо. И чтобы никто не путался под ногами.

— Людей дам. Остальное по списку.

Брен чуть вскинул брови.

Наверное, ждал обычного женского “ах, как все ужасно”.

Не дождался.

— Хорошо, хозяйка.

Мы прошли вдоль стены правого крыла. Под окном последней палаты уже стояло ведро, в которое с равномерной каплей стекала вода.

Я подняла голову.

Капля падала медленно. Почти лениво.

Именно такие мелочи опаснее всего. Когда беда не ревет, а просто тихо точит дом день за днем.

— Эту палату переселить, — сказала я.

— Некуда, — тут же отозвалась Тисса.

— Значит, найдем.

— Где?

— В бывшей комнате сиделки. И в старой кладовой при левом крыле.

— Там тесно.

— Зато сухо.

Кайр посмотрел на меня с интересом.

— Уже перекраиваете дом под себя?

— А вы предлагаете ждать, пока он сам догадается стать удобнее?

Он улыбнулся.

Настояще. Ненадолго.

И почему-то от этой короткой мужской улыбки на ветру мне стало теплее, чем от всех мехов разом.

Неприятное открытие.

Я тут же отвернулась к стене и постучала по ней ладонью в рукавице.

Старое дерево.

Промерзшее.

Но не мертвое.

— Тисса, — сказала я, — с вечера начнете переселение. Марте дай еще двоих в помощь. Все сухое белье — туда. Печи в левом крыле топить без перерыва.

— Тогда кухня сожрет остатки дров.

— Значит, на кухне урежем жар днем, но добавим вечером. Кипяток все равно держать.

— Это неудобно.

— Жить с мокрым потолком еще неудобнее.

Тисса по привычке уже открыла рот для нового возражения, но поймала мой взгляд и только буркнула:

— Ладно.

Это “ладно” стоило почти победы.

К обеду я исходила весь дом.

Кухня — тесная, жаркая, с закопченным потолком и женщинами, которые сначала смотрели на меня настороженно, а потом начали отвечать на вопросы без долгих пауз.

Прачечная — влажная, парная, с ледяной трубой и полами, на которых легко было убиться.

Левое крыло — более живое, хоть и тесное.

Правое — сырое, уставшее, с запахом старой древесины и болезни.

Подвал — хуже, чем я ожидала.

Внизу пахло гнилью и солью. На одной из бочек крышка перекосилась. У дальней стены я нашла сваленные как попало ящики, а за ними — полку со старыми хозяйственными книгами и сломанной медной лампой. Мыши и впрямь доели часть запасов, но кое-что еще можно было спасти.

— Это наверх, — сказала я, подняв связку сушеных корней. — Перебрать и сразу в дело.

— Они старые, — заметила Тисса.

— Я тоже сегодня не первой свежести. Однако работаю.

Она хмыкнула.

За спиной тихо фыркнул Кайр.

Похоже, север все-таки умел возвращать людям чувство юмора быстрее, чем я думала.

Когда мы поднялись обратно, в столовой для больных уже разливали похлебку. Жидкую, но горячую. Запах лука и крупы разошелся по коридору, и я вдруг поняла, что сама не ела со вчерашнего вечера почти ничего.

Нива, будто прочитав мои мысли, выросла рядом с тарелкой и таким решительным лицом, словно собиралась кормить меня насильно.

— Садитесь.

— Некогда.

— Тогда я вылью это вам на бумаги, и будете есть с них.

Я посмотрела на нее.

На ее упрямо сжатые губы.