Данные Боярских списков свидетельствуют о значительном уменьшении числа думных чинов. Со 112 человек в 1698–1699 гг. это число сократилось до 83 в 1702 г., причем численность бояр упала с 40 до 26. В дальнейшем процесс «оскудения» Думы продолжался. Из 83 думных чинов, занесенных в Боярскую книгу 1702 г. (в том числе: 26 бояр, 22 окольничих, 19 думных дворян, 7 дьяков и 9 прочих чинов), к 1712 г. осталось всего 49 человек. В последний, 1712 г., Боярский список было внесено 19 бояр, 11 окольничих, 9 думных дворян, 2 думных дьяка и 8 прочих чинов. В сравнении с 1702 г. число думцев уменьшилось почти наполовину (Богословский (1948), 4, с. 247–248; Медушевский (1982), с. 161; РГАДА, 210, Боярские книги № 46, 49, 51–53, 55–58).

Примечательно, что большую часть выбывших из думцев составляли умершие. Вывод очевиден – в рассматриваемое время Боярская дума, с годами ставшая собранием старцев, лишенная постоянного пополнения (в 1702–1712 гг. пожалованы в бояре были всего 3, в окольничие – 4, а в думные дворяне – 2 человека), была фактически обречена на вымирание. Незначительность пожалований в думные чины позволяет думать, что Петр поступал так намеренно, но не препятствовал естественному вымиранию Думы и усилению ее недееспособности. Известно, что царь-реформатор наряду с коренной, решительной ломкой старых социальных и государственных институтов уничтожал их и тем, что не поддерживал питающую их традицию пожалований в новые чины. Так, после смерти патриарха Адриана в 1700 г. Петр не позволил церковникам выбрать полноправного преемника покойному патриарху, чем подготовил революционную церковную меру – ликвидацию патриаршества и введение синодального управления. Формально не уничтожая институт холопства, Петр I тем не менее издал несколько законов, которые стали непреодолимым барьером на пути существования этого древнейшего социального института, и вскоре холопы как категория населения исчезли. С 1690‑х гг. было почти прекращено пожалование в стольники и другие чины, что неизбежно отразилось на судьбе основной массы служилых, хотя при этом, как в случае с боярами, патриархом или холопами, сами служилые чины долго (или совсем) не отменялись. Думные чины также не были формально отменены, но пожалования в бояре, окольничие и т. д. резко сократились, а это означало естественную смерть Боярской думы.

Неясным остается вопрос о единственном постоянном институте Боярской думы – Расправной палате. По мнению В. О. Ключевского, А. А. Голубева, С. К. Богоявленского и других ученых, ее деятельность, заключавшаяся в разборе спорных судебных дел, продолжалась почти непрерывно вплоть до образования Сената в 1711 г., в подчинение которому она поступила (см.: Голубев, с. 103–112; Богоявленский (1909), с. 414–415). Однако по указанным выше причинам существенно повлиять на судьбу Боярской думы Расправная палата уже не могла: Дума была обречена.

На смену Боярской думе пришла так называемая «Консилия министров». В. О. Ключевский непосредственно выводил «Консилию» из Думы, считая, что в начале XVIII в. Боярская дума «сама собой превратилась в довольно тесный совет министров» и «из учреждения законодательного, вырабатывавшего нормы государственной жизни под руководством или по поручению государя… все больше превращается в учреждение распорядительное, ответственно обязанное принимать меры для исполнения воли государя». Этот весьма решительный вывод о трансформации Боярской думы в совет бояр-«министров», заседавший в 1701–1710 гг., был сделан на том основании, что большая часть думцев была разослана по службам, а в Москве остались в основном начальники приказов, которые и составили «Консилию», или «совет министров». В итоге Боярская дума не исчезла, а быстро эволюционировала из законодательного органа власти в исполнительный (Ключевский (1919), с. 442 и 435).

Выводы В. О. Ключевского представляются малоубедительными. Во-первых, кажется, что столь четкое разделение законодательных и исполнительных функций не было характерно для учреждений того времени. Во-вторых, М. М. Богословский показал, что применительно к началу XVIII в. «собрание начальников приказов к царю с докладами по делам каждого приказа следует отличать от заседаний Думы» и в самом начале 1700‑х гг. в Москве оставалось значительно больше думцев, чем было участников заседания в Ближней канцелярии (Богословский (1948), 4, с. 257). Неизбежный из этих фактов вывод о том, что заседание Боярской думы и заседания с участием думцев-руководителей приказов – не одно и то же, кажется весьма важным. Материалы за позднейшее время позволяют утвердиться в мысли, что «Консилия министров» в Ближней канцелярии не есть Боярская дума, трансформировавшаяся в своеобразный совет министров. Боярский список 1705 г. включает 66 думцев, из них в Москве оставалось постоянно 30 человек. Список 1708 г. учитывает 57 думцев. В Москве находилось 38 человек, однако в Ближнюю канцелярию приглашалось в эти годы 10–12 человек, причем даже не все из них были думцами (РГАДА, 9–2, 1, 2, л. 503–508 об.; РГАДА, 210, Боярские списки, 55, л. 1–6).

Что же в таком случае представляли собой заседания в Ближней канцелярии в 1704–1711 гг.? Думаю, что «Консилия министров» генетически восходит не к Боярской думе, а к традиционным для XVII в. боярским комиссиям, оставляемым царем на время отъезда (по терминологии тех лет – «похода») из Кремля – своей постоянной резиденции. Такая комиссия оставалась для управления текущими делами, ведала государственной безопасностью в столице и охраной царской семьи. По этому случаю в дворцовых разрядах писали: «На Москве указал Великий государь быть…», «На Москве оставлял…», «В Верху оставлял…», «Москва приказана…» – и далее следовал список думных чинов – членов такой комиссии (ДР, 3, стб. 314, 413, 727 и др.). Практически каждый выезд государя за пределы Кремля официально считался «походом», будь то поход на войну или поездка по подмосковным монастырям и дворцам. При Алексее и Федоре боярские комиссии оставались в Верху, т. е. в Кремлевском дворце, даже на время выезда царя из ворот Кремля на крестный ход, молебны на Красной площади или церемонию Водосвятия на льду Москвы-реки (ДР, 3, стб. 755, 1164; ДР, 4, стб. 521). Любопытно, что традиция называть «походами» всякое пребывание царя вне Кремля сохранилась и в годы Северной войны (1700–1721). В 1710 г. фактически постоянная жизнь Петра I в Петербурге в приказных документах называлась «походом» и в указах писалось: «По именному указу ис походу, ис Санкт-Петербурга» (РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 11, л. 25), хотя для всех было очевидно, что «поход» этот затянулся надолго.

Каждый член комиссии (а комиссий было довольно много – только в 1676–1680 гг., согласно дворцовым разрядам, «Москва приказывалась» не менее чем 38 комиссиям) назначался царем из бояр, окольничих и думных дьяков, причем число членов комиссии колебалось от 3 до 8–9 человек, а персональный состав был весьма неустойчив. С мая 1681 г. комиссия называлась Расправной палатой. Она предназначалась как для разбора судебных дел, так и для управления страной в отсутствие царя («Указал у росправных дел и как он, В. г., изволит быть в походех и мы бытии на Москве…» (ДР, 4, стб. 187–188). Расправная палата только в 1692–1693 гг. оставалась в Верху 21 раз. Но до 1700 г. название «Расправная палата» применительно к комиссии бояр, которым поручалась Москва, исчезает из документов, хотя боярские комиссии по-прежнему продолжали «оставаться на Москве», равным образом как и продолжалось существование Расправной палаты. В 1694 г. «Москва поручалась» комиссии во главе с боярином князем И. Б. Троекуровым. Так было при Азовских походах 1695 и 1696 гг., во время частых поездок Петра в Воронеж, а также в 1697–1698 гг., когда в течение 9 месяцев Петр путешествовал по Западной Европе с Великим посольством. Так было и 18 марта 1700 г., когда Петр, уезжая, «указал на Москве на своем Государеве дворе быть и дела ведать, какие прилучатся» боярину князю И. Б. Троекурову, окольничему М. Т. Лихачеву и думному дьяку Л. А. Домнину (ДР, 4, стб. 898, 904, 1127; Желябужский, с. 52).