Как в романах Кинга, из этой рукоятки «нечто» вошло в меня и живет во мне до сих пор, определяя, как гирокомпас, мое движение в умственном и физическом пространстве. Жгучий (именно жгучий) интерес к истории не утоляется во мне уже восьмое десятилетие, что и приводит к непрерывному писанию книг и статей, сценариев и синопсисов. Прошлое для меня давным-давно стало моим сегодняшним днем и днем будущим. Я живу одновременно там и здесь, остро ощущая эту связь. Порой на лекциях по источниковедению я посылаю по студенческим рядам конвертик, на котором рукой императрицы Елизаветы Петровны написано: «Ивану Ивановичу Шувалову», и говорю, что вот она, эта живая связь прошлого и настоящего: этот конвертик держала в своей ручке прелестная государыня, а теперь, почти три столетия спустя, держите вы! – разве вас при этом не пробивает ток времен, идущий через века? Не всех, но некоторых, как некогда меня, пробивает – вижу по глазам.

Конечно, я не живу в башне из слоновой кости и настоящее больно ранит и меня, но все-таки созданный моим сознанием мир является истинным спасением от соприкосновения с порой гнусным настоящим. Тут, в этом мире, я – «в замке король» и ничто суетное не отвлекает от моего занятия. Оказалось, что благодаря этой связи, этому миру я благополучно и незаметно для себя прожил почти всю свою жизнь и вот даже удостоился собрания сочинений.

Следовало бы посвятить несколько страниц благодарностям всем, кто читал, обсуждал, рецензировал, помогал, содействовал моим писаниям, и, подобно моим западным коллегам, надо бы не пропустить даже тех, кто благосклонно кивнул в мою сторону и пр., но делать этого не буду – непременно кого-то пропущу. Лишь хочу сердечно поблагодарить Ирину Прохорову – инициатора этой затеи с изданием моих трудов и всех, кто ведет работу с моими книжками в издательстве «Новое литературное обозрение».

Тема данной книги не принадлежит к числу забытых. О введении коллегий и преобразованиях Сената с разной степенью подробности упоминается в учебных пособиях по истории России (см., например: Юрганов, Кацва, с. 247–254; Ерошкин, с. 50–60; Riasnovsky)2, в сводных трудах по истории XVIII века и в описаниях царствования Петра I (Бабурин (1954), с. 291–317; Кафенгауз, с. 381–394; Голикова и Кислягина, с. 44–197; Wittram, 2, р. 114–115) или в биографиях Петра Великого (см.: Павленко (1990), с. 434–474; Massie, р. 747–756). Такое внимание к теме вполне естественно – ведь преобразования аппарата управления в России, в стране, где государство всегда играло ведущую роль, чрезвычайно важны, они во многом определяли жизнь всего русского общества, непосредственно сказывались на его юридическом, экономическом, политическом, социальном состоянии. Более того, государственные преобразования Петра I резко выдвигаются из ряда различного масштаба и сложности административных перемен, которые всегда происходят в жизни государства. Это не просто соединение одних ведомств, переименование других, перенос бумаг из одного места в другое, это – грандиозная, глубокая реформа, изменившая суть устройства и функционирования государственной машины на долгие десятилетия. Многие принципы, заложенные в основу реформируемого государства, просуществовали столетия и имеют значение до сих пор.

Изучение истории государственных преобразований Петра I началось уже во второй половине XVIII в., когда Г. Ф. Миллер, А. С. Князев, М. М. Щербатов сделали архивные подборки сведений о государственных учреждениях накануне Петровских реформ (Каменский (1982), с. 259–272). Много информации о государственных преобразованиях Петра I включено в многотомное издание И. И. Голикова «Деяния Петра Великого (Голиков) и подобные ему апологетические сочинения. Первые аналитические оценки реформы Петра I в сфере управления были даны в 1826–1827 гг. в «Записке о государственных установлениях» М. М. Сперанского (Сперанский (1905), с. 230–249). Но наука начинается по-настоящему лишь с трудом Константина Дмитриевича Кавелина, чья магистерская диссертация 1844 г. «Основные начала русского судоустройства и гражданского судоустройства в период времени от Уложения до Учреждения о губерниях» заложила основу научного подхода к проблемам истории русского государственного аппарата и реформ Петра в этой сфере (Кавелин, с. 213–215, 354–419). Эту работу продолжили К. Н. Неволин (см.: Неволин) и А. Д. Градовский (см.: Градовский) – последователи государственной школы русской историографии, внесшей колоссальный вклад в изучение государства в России. В записке Сперанского, трудах Кавелина, Неволина, Градовского, а также Вицына (Вицын), Ф. Дмитриева (Дмитриев), К. Троцыной (Троцына) были высказаны идеи и оценки государственных преобразований Петра I, которые затем бессчетное количество раз повторялись в учебниках и курсах по истории государственного права в России (см., например: Андреевский; Филиппов (1912) и др.). Речь идет об объяснении причин преобразований государственного аппарата при Петре. «Беспорядки и злоупотребления бывшего прежде личного приказного управления представляли необходимым ввести порядок коллегиальный… Суд не был еще тогда отделен от прочих управлений», – писал М. М. Сперанский. Ему вторил К. Н. Неволин, обратив внимание на «неправильность» распределения «предметов между управлениями», отсутствие «твердого и точного закона» в порядке производства дел и т. д. (Сперанский (1905), с. 236; Неволин, с. 211–212).

В сущности, те же причины реформы приводятся в типичной для пособий по истории государственного права книге В. Е. Романовского, написанной полвека спустя после книги Неволина. О допетровском государстве в ней сказано следующее: «Словом, правительственные функции были перепутаны, неудачно сгруппированы, группировка их была произведена не по главным отраслям государственного устройства (суд, администрация, контроль за ними), а по мелочным и случайным отраслям государственного хозяйства… Петр I застал государственный механизм весьма сложной машиной с грубо, неумело сработанными многочисленными частями, беспорядочно цеплявшимися друг за друга, мешавшими друг другу» (Романовский, с. 305–306). О том же пишут и историк несравненно более высокой квалификации А. Н. Филиппов (Филиппов (1912), с. 759) и другие авторы.

Несомненно, все эти причины действительно имели место. Именно ими объяснял преобразования сам Петр. Но эти причины как бы лежали на поверхности, указывали больше на мотивы преобразований, чем на их суть. Такой подход в целом характерен для историков государственной школы, объяснявших изменения государственной машины почти исключительно внутренней логикой развития государства, не учитывавших многие другие факторы, приводившие к эволюции и реформированию государства. Наконец, нужно учитывать недостаточную изученность допетровских государственных институтов, «пугавших» историков-государствоведов своей «варварской спутанностью» и кажущейся нелогичностью. Ведь эти историки были воспитаны на стройных концепциях государственной жизни по Лоренцу Штейну и другим теоретикам государства XIX в., и проблема историзма, менталитета людей прошлого – все это только начало проникать в историческую науку, а в историю государства и права – в последнюю очередь.

Пожалуй, редким исключением из целого ряда формально-юридических работ являются труды А. Д. Градовского – тонкого интерпретатора не только истории конкретных институтов государства, но и общих проблем развития русской государственности (см.: Градовский). Многие его наблюдения и выводы не устарели и до сих пор. То же можно сказать о блестящей работе И. И. Дитятина «Верховная власть в России XVIII столетия» (Дитятин (1881)), поставившего важнейшие вопросы истории Русского государства в прямую связь с историей самодержавия.