Такое распределение территорий по столам и повытьям Поместного приказа было следствием не длительной практики, а приказной реформы 1686–1687 гг., и это, казалось бы, позволяет нам легче проследить принципы работы приказов. Но на самом деле это сделать невозможно, ибо, касаясь внутреннего устройства приказов, мы неизбежно вступаем на весьма зыбкую почву предположений и догадок, не подтверждаемых фактами. Уже в начале XVIII в. принятое в 1686–1687 гг. деление столов на повытья было изменено: в Московском столе вместо 7 стало 3 повытья, в Псковском – 3 вместо 6 повытий, а в Рязанском 4 повытья вместо утвержденных ранее 10 повытий (Чернов (1937), с. 214–219). Ни о какой равномерности в распределении дел и устойчивости структуры столов и повытий в начале XVIII в. говорить уже не приходится. Не прослеживается и равномерность распределения подьячих по повытьям, незаметна устойчивая пропорциональность числа дел и территорий (городов, дворов) числу подьячих, ими ведавших. В Монастырском приказе было пять столов-повытий, в части которых сидело по 1 старому и 2 молодых подьячих, причем одно повытье ведало 1444 дворами, второе – 5980, а третье – 12 485 дворами и т. д. Одновременно было повытье, где сидели 8 молодых подьячих, занимавшихся делами 11 250 дворов (Горчаков (1871), с. 132). Нет никакой уверенности, что приведенные данные отражают достаточно устойчивую структуру. Возможно, что через год-два картина распределения дел по повытьям в приказе резко изменилась.

Обратившись к другому, Посольскому приказу, мы видим, что не было устойчивости и логики в распределении по повытьям внешнеполитических дел. В 1689–1710 гг. происходила постоянная перетасовка их. В 1689 г. «грузинские дела» были в одном повытье с «китайскими, юргенскими, бухарскими, сибирскими калмыками», суконными заводами, а в 1702 г. они были объединены только со среднеазиатскими. В 1710 г. мы находим их в повытье, ведавшем гамбургскими, донскими, турецкими, крымскими и валахскими делами, и т. д. (Белокуров (1906), с. 51–52).

Режим работы приказа определялся, как и все остальное, традициями, которые затем были отражены в Соборном Уложении 1649 г. (Глава 10) и в указах 1669, 1691 и других годов (Иванов (1800), с. 53). Приказные сидели у дел не менее десяти часов – с восхода до заката, ежедневно, кроме выходных дней и праздников, которых было довольно много. Должностными преступлениями считались в основном такие: «воровство», «плутовство», «посулы» (взятки) и «описки» (ошибки при переписке дел). Наказания за эти преступления были незатейливы: дьяков и старых подьячих «били рублем» – штрафовали на крупную сумму денег, низшие категории подьячих наказывали телесно – кнутом и батогами. 9 июня 1706 г. Ф. А. Головин «приказал Приказу Княжества Смоленского подьячего Артемья Золотого за его плутовство бить батоги вместо кнута и впредь ему в том приказе у дел не быть, и ис приказу ево выслать» (РГАДА, 158, 1 (1706 г.), 2. Л. 7). Изгнание из приказа не было формой государевой опалы служилого человека. Приказной мог устроиться в другой приказ, если о его преступлении не было специального указа, который как циркуляр рассылался по другим учреждениям и их руководители предупреждались о том, что этого приказного брать на службу нельзя.

Документы (челобитные, памяти, отписки и пр.), пришедшие в приказ, вносились в особую книгу входящих документов, а затем попадали к дьяку, который, ознакомившись с содержанием присланных бумаг, делал на них пометы: «Взять к делу», «Выписать». После этого документ уходил с дьяческого стола к подьячим соответствующего повытья. В повытье его принимал под расписку старший по повытью подьячий. Здесь начиналась «выправка» – подготовка дела для слушания в судейском столе: подьячие делали из законов и прежних аналогичных дел выписки, посылали запросы («памяти») в другие приказы и грамоты воеводам. На этой же стадии проводились допросы и повальные обыски, брались дополнительные сказки и снимались следственные показания. Особой чертой делопроизводства приказов было то, что они сами проводили расследования по ряду уголовных дел, и непременной частью приказа была «тюремная казенка» («колодничья палата»), в которой нередко годами томились подследственные «колодники».

Законы, подобранные в процессе выправки, становились законодательной основой решения – «приговора» по данному делу. Чаще всего встречаются ссылки на Уложение 1649 г. и Новоуказные статьи, а также на именные указы и приговоры Боярской думы. Подготовка дела к слушанию в судейском столе могла тянуться годами – все зависело от обстоятельств дела, дисциплинированности приказного, щедрости просителя и т. д. Но не только знаменитая московская волокита была причиной затягивания решения по делу. Сам характер приказного делопроизводства не предполагал быстрого прохождения дел через все приказные подразделения. В приказе отсутствовал архив как необходимая структурная часть учреждения. Чтобы навести справки, приходилось подчас прибегать к сплошному опросу подьячих в повытьях. «Сказать Рязанского стола (Поместного приказа. – Е.А.) подьячим, нет ли у ково спору и челобитья в Ярославецком уезде Малом в Городошевской волости ис порозжих земель на пустошь Дыдевску». Далее в записи опроса, которую я цитирую, отмечены ответы подьячих – руководителей повытий: «Дмитрей Ушаков – нет», «Андрей Ремизов – ныне нет, а в старых не упомню» и т. д. (Шумаков (1904), с. 44–47; Шумаков (1910), с. 50–54). В 1698 г. такой опрос охватил 32 повытья пяти столов Поместного приказа (Шумаков (1905), с. 422–427). Сколько времени мог занять опрос, можно только догадываться.

Вообще приказная практика основывалась не на принятых и утвержденных нормативах и принципах бюрократического делопроизводства, а на традициях и обычаях. Решающее значение имели опыт, знания, память приказного, его заинтересованность в решении дела. В одном случае в ответ на запрос он мог написать «Нет», «Не упомню», в другом же – покопаться в загромождавших его повытье сундуках и коробах с бумагами и достать нужное дело. Были старые подьячие, которые десятилетиями сидели в повытьях и могли сразу назвать нужное дело и короб, где оно лежит. Пришедший на смену такому приказному волку молодой подьячий мог и ничего не знать о запрашиваемом деле. И хотя в столах существовали самые примитивные алфавитные указатели по книгам, все же главным компасом в море бумаг оставался опыт, память приказного, его «нюх» и знание тонкостей делопроизводства.

Когда наконец материалы дела были подготовлены, на основе их писали доклад, начинавшийся словами: «Выписано в доклад», «Выписка докладная», «Доклад». Доклад состоял из нескольких логических частей: изложения исходного документа, выписки из документов, относящихся к делу, выписки из указов или ссылка на прецедент. В особом суконном мешке – современной папке «К докладу» – подьячий, делавший выправку, приносил дело в судейский стол и зачитывал его судье. Судья «с товарищи» – преимущественно с дьяками или самостоятельно выносил резолюцию («…слушав сего дела, приговорили…»), которая в виде «пометы» вписывалась в документ. Не все дела поступали на рассмотрение судьи приказа, а только наиболее важные или так называемые «спорные» дела, требовавшие «рассуждения». Ответственность за выбор решения мог взять на себя только судья приказа. Но в приказ поступало немало (если не сказать – большинство) неспорных дел, решение которых часто означало утверждение приказом совершенной сделки или применения к данному делу бесспорной правовой нормы. Решения по таким текущим делам мог выносить и один из дьяков, даже без участия своих товарищей, а тем более – судьи. В итоге в приказах было как бы два присутствия: судейское и дьяческое. Наблюдение это, подтверждающее отсутствие коллегиальности при рассмотрении дел, принадлежит Н. Н. Ардашеву. Позже Н. А. Рожков показал, что разделение на два присутственных стола особенно отчетливо проявилось уже с 1640‑х гг. (Рожков, с. 119–120).