Открыв глаза, я понял, что надо мной нависли две тёмные фигуры в фуражках. Не было никаких сомнений, что у меня будут проблемы из-за происходящего.

И я проклинал себя за ту безалаберность, которую себе позволил. Переродился в теле студента и первое, что решил сделать ― это устроить потасовку. Таким способом я вряд ли добьюсь желаемого.

Я сел на полу, перевёл дыхание и посмотрел вверх на представителей закона.

― Ну что ж, товарищ, вот вы и добегались, ― произнёс один из них, ― проследуйте за нами в отделение.

* * * * *

Уже когда мы вышли из здания университета, я прочёл на нём МИУ вместо привычного ГУУ. Уже будучи на заднем сидении жигулей, я осознал, что это вовсе не тот год, о котором я думал изначально. И уже по прибытию в отделение, я краем глаза увидел кусочек газеты, где было написано:

«Товарищи, с новым1980-м годом!».

До меня окончательно дошло, что вокруг вообще происходило, и куда я попал. Стало понятно, почему не было Главного учебного корпуса. Его построят лишь через пятнадцать лет в 1995 году. Вместе с ним не было и Центра учебно-воспитательных программ, не было бизнес-центра на территории университета.

Но это значило, что тут всё ещё были прекрасные, раскидистые яблоневые сады, которые полностью вырубили уже в двухтысячных. Здесь также наверняка остались сады сирени, которая зацветёт в мае и будет радовать всех аллергиков вуза своим бесподобным запахом.

― Значит, 1980-й год, говорите, ― выдохнув, произнёс я.

― Ты гляди на него, ― произнёс милиционер, ― До белочки допился.

― Я уже давно протрезвел, ― вздохнул я, ― Слушайте, товарищи милиционеры. Отпустите, а? Стыдоба-то какая.

Мне было так грустно находиться в отделении, что хотелось лезть на стену от позора. В прошлой жизни меня с милицией связывал разве что интернет. Ни разу в жизни меня не останавливали на улице. И уж тем более никогда не привозили в отделение.

― А чего стыдиться, Поршнев? Ты у нас гость частый, репутация у тебя дурная. Вот и посидишь. Новый год продолжишь праздновать, как протрезвеешь.

― Частый? ― искренне удивился я.

― Ну точно до белки допился, Васильич, ― хмыкнул первый, ― Может его двое суток подержать?

― А сами что делать будем? Бдеть двое суток? Посидит несколько часов и хватит. Безобидный он, если его палочкой не тыкать, ― пробубнил Васильич.

Ну приплыли, я ещё и по отделениям ходок. Ужас. Просто ужас. Нет, с этим надо однозначно завязывать. И не просто потому, что мне не нравилась сложившаяся ситуация.

На дворе 1980-й год. Социалистический строй, никаких технологий, интернета и прочего. Если я вылечу из универа, у меня не просто не будет никаких возможностей. Я потеряю доступ к библиотеке, к базе научных знаний.

Я не смогу заниматься любимым делом. Отправлюсь прямиком на зону или в Сибирь на заработки. Я ничего не имел против реальных работяг и глубоко уважал их труд. Но и присоединяться к ним не было никакого желания.

Мне нужно было конспектировать, конспектировать, конспектировать. Как завещал батюшка Ленин. Меня не интересовали интриги, меня не интересовала политика, меня не интересовали гулянки, попойки и даже вкусная еда.

Меня интересовала моя карьера учёного, которую я профукал, померев в прошлой жизни.

Эх, кажись, Додонова сильно расстроилась. Подумать только, секунду назад она призналась мне в своих чувствах, а в следующее мгновение меня перемолотило под колёсами автобуса.

Готов поспорить, что это был автобус с гармошкой. Двухсекционный. Потому что с моей удачей в прошлой жизни, я не мог рассчитывать на смерть под четырьмя колёсами. Должны были быть все шесть.

Бедная Дашка. Такое увидеть своими глазами никому не пожелаешь. Но что поделать, у меня теперь появился второй шанс.

И внезапно, я начал улыбаться во все зубы. Да так искренне и самозабвенно, что милиционеры покрутили пальцами у виска, и махнули руками.

1980-й год. Московский институт управления. И я, который знает всё про свой любимый универ, знает все предметы на зубок и уже когда-то защитил кандидатскую.

Я сделаю самую блистательную карьеру учёного в истории этого вуза. Надо лишь разобраться с хвостами по учёбе. Плёвое дело.

― Двадцать четыре хвоста?!

Я заорал от ужаса, когда увидел свою зачётку днём первого января.

― Двадцать четыре?! И всё это закрыть за семестр?!

Внезапно зашёл мой сосед по общежитию и бросил сумку в угол.

― Ты чего орёшь, Порш? Давно зачётку не открывал?

― ДВАДЦАТЬ! ЧЕТЫРЕ! ХВОСТА! ― я чуть ли не рыдал.

Даже будучи всемогущим всезнайкой, который мог прогнать каждого студента по большинству дисциплин, тыкая его носом в ошибки, закрыть двадцать четыре долга было нереально.

И как только я вообще доучился до пятого курса? Это же просто нонсенс! Да меня должны были пинком под зад выкинуть отсюда уже с десятью хвостами.

― Высшая математика?! ― воскликнул я. ― Матан же на первом курсе сдают.

― Ну да, ты с первого курса эту соплю тянешь, ― улыбнулся Артём, ― Я тебе миллион раз говорил, чтобы ты нормально подготовился.

Это было плохо. Очень плохо. Единственный из всех предметов, который мне не просто не давался, а оставался тайной за семью печатями ― была высшая математика.

― Плохо, плохо, как же плохо, ― бубнил я себе под нос.

― Ты же всё равно хотел отчисляться, ― пожал плечами Артём, ― Ты даже маму просил за тебя больше не вписываться.

― Что?

― Мда, ты, я гляжу, долго отходишь от Нового года, ― вздохнул он, ― Фамилия у тебя какая?

― Поршнев.

― А Поршнев это кто?

И тут у меня проснулось важнейшее воспоминание. Поршнев ― это ректор МИУ! Ну конечно же. Только подумать, я переродился в теле родственника Поршнева? Быть того не могло.

― Ректор нашего университета! ― выпалил я.

Артём нахмурился.

― Нет же, ― он махнул рукой, ― это секретарь парткома МИЭС.

Точно, он станет ректором вуза только через шесть лет.

― Ты же сам мне рассказывал, что твой отец ему братом приходится.

Всё становилось гораздо понятнее. Мои родители буквально вписывались за меня все четыре года через Поршнева. А он помогал мне за счёт своих связей в образовательной системе СССР. Теперь понятно, как я продержался здесь так долго.

И в качестве благодарности я планировал бросить учёбу? Немыслимо. Каким же я был бессовестным засранцем.

― Точно, спасибо.

― Тебя иногда не узнать, ― буркнул он, ― На тренировку завтра пойдёшь? Реваз Леванович тебя ждёт. Соревы скоро, надо готовиться.

― О, нет, нет, мне некогда.

― В смысле некогда? Если ты победишь на соревнованиях, тебя могут взять в сборную. Алё, спортивная стипендия! Не, не интересует?

― Не, ― твёрдо ответил я, ― у меня другие планы. Передай этому, как его, Львовичу…

― Левановичу, ― поправил меня Артём.

― Да, да, ему. Передай, что я больше не приду.

― Ты с дуба рухнул? Слушай, Диман, ляг отдохни. У тебя шиза или что?

― Нет, нет, ― я махнул рукой, ― ты не видишь? Двадцать четыре хвоста. Какой бокс? Я дай бог спать буду часов по шесть в сутки. Если не меньше.

― Да к чёрту это всё, на кону сборная. Ко всему прочему ты лучший панчер! Нам нужен твой нокаутирующий удар.

― Так стоп, ― я поднял руки, ― напомни, а сколько любительских боёв я провёл?

― Я считал, что ли?

Я сморщился так, словно съел лимон. Бывший хозяин этого тела явно не следил за здоровьем. Подумать только, такое количество боёв, что даже не сосчитать. Наверняка голова была отбита по полной программе. Пусть я пока это и не сильно ощущал, но в боксе невозможно побеждать, не отбивая свой чайник.

― Ох, чёрт, плохо, очень плохо.

― Да что плохо-то? Всё хорошо, к чёрту учёбу, выиграешь на соревах, получишь стипендию. Протянешь до весны, затем отправишься в армию, там боксёров ценят и уважают. Будешь принимать участие в военных соревах. Тебе нагретое место выдадут, прослужишь два года, не заметишь, как время пролетит. А потом вернёшься уже с регалиями и статусом, продолжишь драться на городских соревах, а потом может быть выйдешь на страну. А там уже и следующие Олимпийские на носу будут.