— You fight well, Russian, — сказал он по-английски, и голос его был ровным. — But you will lose. We are many. You are alone.

— Мы не одни, — ответил я. — С нами Бог. И наша земля.

Он усмехнулся снова, но ничего не сказал. Палач накинул петлю, и я, отвернувшись, шагнул в Ратушу.

Луков нашёл меня в кабинете через час. Я сидел за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы белели на фоне синего неба, и не видел ничего.

— Правильно сделал, — сказал он, опускаясь на стул. — Люди теперь знают: мы не отступим.

— Знают, — ответил я. — Но этого мало. Нам нужно не только не отступать. Нам нужно победить.

Он промолчал. Я поднял голову, посмотрел на него.

— Что у нас с запасами?

— Продовольствия — на две недели, если есть лепёшки из желудей. Пороха — на три дня активной стрельбы. Пули льём из свинца, снятого с крыш. Угля нет совсем, жжём дрова, но лес кончается. Если американцы не уйдут до Рождества, мы замёрзнем и умрём с голоду.

— Они не уйдут, — сказал я. — Они будут ждать, пока мы сами не сдохнем.

— Тогда надо бить первыми, — сказал Луков, и в голосе его прозвучала та же холодная решимость, что и утром.

— С чем? У нас нет сил для вылазки. Их лагеря укреплены, пушки нацелены на стены. Если мы выйдем, они просто расстреляют нас с флангов.

— Значит, надо бить не в лоб. Надо ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на карту. Там, за восточными холмами, за рекой, за перевалами, лежала земля, которую мы почти не знали. Там были американские поселения, их базы, их склады, их коммуникации. Если бы мы могли перерезать их дороги, уничтожить запасы, ударить по тылам, они бы отступили. Но у нас не было людей для такого рейда.

— Нет, — сказал я. — Мы не можем. У нас нет людей.

Луков хотел возразить, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появился Финн. Ирландец был бледен, глаза его ввалились, но держался он прямо, опираясь на палку, и смотрел на меня с выражением, которое я знал слишком хорошо.

— Токеах ушёл, — сказал он.

Я замер. Луков поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Когда?

— Сегодня ночью. Или вчера. Его нет в казармах. Нет в городе. Никто не видел, как он уходил.

Я встал из-за стола, схватил шинель, и мы вышли на улицу. Индейские казармы находились в южной части города, у самых стен, где селились семьи, пришедшие с Токеахом много лет назад. Я бежал, не чуя ног, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: если Токеах ушёл, если он предал нас, если он увёл своих воинов, оставив город без защиты…

В казармах было пусто. Нары, на которых спали воины, были пусты, очаги потухли, и только запах дыма и сушёной рыбы напоминал о том, что здесь ещё недавно были люди. Я прошёл по всем отсекам, заглянул в каждый угол, и везде было одно и то же: пустота. Ни оружия, ни припасов, ни людей.

Финн, ковылявший за мной, остановился у выхода, прислонился к косяку.

— Ушёл, — сказал он. — И воины ушли с ним.

— Сколько?

— Не знаю. Все, кто был в городе. Человек шестьдесят, может, семьдесят.

Я стоял посреди пустого помещения, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тягучая ярость. Мы делились с ними хлебом, давали землю, защищали от врагов. А они ушли. Оставили нас одних, когда каждый ствол был на счету, когда каждый человек, способный держать оружие, был нужен на стенах.

— Предатели, — прошептал я, и голос мой дрогнул.

— Нет, — сказал Финн, и в голосе его прозвучало что-то, чего я не ожидал. — Не предатели.

Я обернулся. Он стоял в дверях, бледный, измученный, но глаза его горели.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел его перед уходом. Вчера вечером. Он пришёл ко мне, спросил, как дела в городе, сколько у нас пороха, сколько еды. Я сказал. Он помолчал, потом спросил: «А сколько у нас людей?» Я сказал. Он кивнул и ушёл.

— И ты не понял, что он задумал?

— Понял, — сказал Финн. — Но не сказал, потому что знал: ты не отпустишь. Ты бы сказал, что это самоубийство, что у нас нет сил, что мы не можем рисковать. А он знал, что если не сделать это сейчас, будет поздно.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Токеах ушёл не предавать. Он ушёл воевать. По-своему, по-индейски, как умел только он.

— Куда он пошёл?

— В горы. Собирать племена. Те, что не ушли к американцам, те, что помнят, как мы делились с ними золотом, как защищали от мексиканцев, как строили этот город вместе. Он поведёт их в обход, ударит по коммуникациям, перережет дороги. И тогда американцы, которые ждут, пока мы сдохнем с голоду, сами останутся без еды, без пороха, без надежды.

Я закрыл глаза. Токеах. Старый индеец, который никогда не говорил лишнего, который не участвовал в наших советах, не спорил, не доказывал. Он просто делал то, что считал нужным. И сейчас, когда город стоял на краю гибели, он ушёл в горы, чтобы привести нам спасение. Или умереть, пытаясь.

— Когда он вернётся? — спросил я.

— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две. Может, никогда.

Я стоял посреди пустой казармы, глядя на потухший очаг, на нары, на которых спали люди, ушедшие воевать, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Неделя. Две. У нас было продовольствия на две недели, пороха — на три дня. Если американцы узнают, что Токеах ушёл, если они поймут, что город ослаблен, они пойдут на штурм. И тогда мы не удержим стены.

— Никому, — сказал я. — Ни слова. Ни Лукову, ни Рогову, никому. Только мы с тобой.

— Понял, — кивнул Финн.

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Он вышел, и я остался один в пустой казарме, глядя на восток, где за стенами, за холмами, за снежными перевалами лежала земля, по которой шёл Токеах. Он шёл туда, чтобы привести нам помощь. Или чтобы умереть, пытаясь. Но я знал: он вернётся. Он всегда возвращался.

Я вернулся в Ратушу, когда солнце уже клонилось к закату. Луков сидел в моём кабинете, ждал. Увидев меня, он поднял голову, и в глазах его, старых, усталых, я прочитал вопрос.

— Токеах ушёл в горы, — сказал я. — Собирать племена. Ударить по американцам с тыла.

Он не удивился. Не вздрогнул, не изменился в лице. Только кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Когда вернётся?

— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две.

— Две недели, — повторил он. — У нас есть две недели, чтобы продержаться. Или чтобы умереть.

— Не умрём, — ответил я. — Будем держаться.

Он смотрел на меня долго, тяжело, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять надежду.

— Что прикажешь? — спросил он.

— Готовиться к бою. Проверить стены, пересчитать порох, поставить людей на позиции. Если американцы узнают, что Токеах ушёл, они пойдут на штурм. Мы должны быть готовы.

— А если не узнают?

— Тогда будем ждать. День, два, неделю. Пока он не ударит.

Луков кивнул и вышел, оставив меня одного. Я сидел за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где за гребнем гор затаился враг, и думал о том, что война, которую мы начали год назад, подходит к концу. Или мы победим, или умрём. Третьего не дано.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди зажигали свечи, лампы, коптилки, и редкие огоньки, мерцающие в темноте, казались мне звёздами, упавшими на землю. Скоро, может быть, через неделю, через две, эти огни погаснут навсегда. Или зажгутся с новой силой. Всё зависело от нас. От того, сможем ли мы продержаться, дождаться, выстоять.

Я встал, подошёл к окну. На востоке, за холмами, темнело небо, и в этой темноте мне виделись горы, тропы, люди, идущие сквозь снег, сквозь холод, сквозь смерть. Токеах шёл к нам. Он шёл, чтобы привести спасение. А ведь он не был обязан делать этого. Мы также пришли на земли, которые они считали своими, но что-то мы смогли в нём поменять для того, чтобы он сражался за нас, проливал кровь и был готов пойти на смертельный подвиг.