— Видишь? — прошептал Финн. — Они не ждут. Охрана — человек двадцать у складов, десять у пушек, остальные спят.

— План тот же, — сказал я. — Финн, ты ведёшь первую группу к пороху. Рогов — вторую, к провианту. Третья группа — со мной, к пушкам. Заминировать всё, поджечь и уходим. Сбор здесь, на гребне. Времени — час. Не больше.

Финн кивнул, поправил на плече ружьё и двинулся вниз по склону. За ним — двадцать человек, переодетых в американскую форму, с трофейными ружьями, с запасом пороха и фитилей. Я смотрел, как они спускаются, как растворяются в темноте, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

— Пора, — сказал я Рогову.

Он кивнул и повёл свою группу к провианту. Я подождал, пока они скроются из виду, и махнул своим. Сорок человек — казаки, индейцы, солдаты — двинулись за мной к артиллерийской позиции.

Мы шли по дну оврага, цепляясь за камни, скользя по мокрой глине. Сверху доносились голоса — дозорные переговаривались, смеялись. Я поднял руку, и отряд замер. Токеах, скользнувший вперёд, вернулся через минуту.

— Пятеро, — прошептал он. — У пушек. Остальные спят у костра, в ста шагах.

Я кивнул. Мы выждали, пока дозорные отвернутся, и двинулись дальше. Когда до пушек осталось шагов пятьдесят, я дал сигнал. Индейцы Токеаха, шедшие в голове, бросились вперёд, и я услышал короткие, приглушённые звуки ударов. Через минуту всё было кончено. Пятеро часовых лежали на земле, не издав ни звука.

Я подошёл к пушкам. Двенадцать орудий, выстроенных в линию, стволами к городу. Заряжены, накрыты чехлами. Рядом — зарядные ящики, полные картечи и ядер. Я приказал забить стволы — камнями, землёй, всем, что попалось под руку. Снять замки, унести с собой. Заложить заряды под зарядные ящики — по фунту пороха на каждый, с фитилями, рассчитанными на полчаса.

Работали быстро, молча. Я смотрел на небо — там, за гребнем, уже бледнела заря. Времени оставалось мало.

С провиантского склада донёсся треск — Рогов поджёг ящики. Я приказал зажечь фитили и побежал к сборному пункту, увлекая за собой людей. На склоне, за камнями, я остановился перевести дух и оглянулся. Лагерь внизу ещё спал, но я видел, как у провиантских складов уже мелькают тени, как кто-то кричит, как загораются факелы.

Финн вышел к нам через пять минут, тяжело дыша, держась за бок.

— Порох заминирован, — сказал он. — Два склада. Через десять минут рванёт.

— Рогов?

— Ещё не вернулся.

Я ждал, считая секунды. Внизу, в лагере, уже поднималась тревога. Кто-то стрелял в воздух, кто-то кричал, и я видел, как люди выбегают из палаток, как седлают коней. Если Рогов не вернётся сейчас, мы не успеем.

— Идут! — крикнул один из казаков, показывая вниз.

Я увидел Рогова — он бежал, пригибаясь, и за ним, в двадцати шагах, мчались его люди. А за ними, с ружьями наперевес, уже выстраивались американцы.

— Огонь! — скомандовал я, и наши стрелки, залёгшие за камнями, ударили по преследователям.

Американцы залегли, ответили огнём, но мы уже подхватывали Рогова, уже бежали к гребню, уже скрывались в темноте. Я слышал, как пули свистят над головой, как кто-то падает, как кричат раненые, но не оборачивался. Только бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и ноги сами несли меня вверх, к спасительным камням.

Взрыв пороховых складов застал нас на гребне. Земля дрогнула, и я, обернувшись, увидел, как в небо взлетает столб огня, как разлетаются в стороны телеги, ящики, тела. Взрывная волна ударила в спину, сбивая с ног, и я упал, прижимаясь к земле, чувствуя, как камни осыпаются сверху, как воздух наполняется гарью.

Когда я поднялся, лагерь внизу пылал. Пороховые склады горели, провиант горел, и даже пушки, которые мы заминировали, рванули одна за другой, разбрасывая вокруг осколки чугуна. Американцы метались между палатками, пытаясь спасти хоть что-то, но огонь, раздуваемый ветром, пожирал всё.

— Отходим! — крикнул я.

Мы побежали к лодкам. Я пересчитал людей на ходу — сто три, семнадцать потеряли в перестрелке. Много. Но мы сделали дело. Им нечем будет стрелять, нечем будет кормить людей, нечем будет вести осаду.

На берегу нас ждали лодки. Токеах, прикрывавший отход, появился последним, таща за собой двоих американцев в офицерской форме. Связанные, с кляпами во рту, они смотрели на нас дикими глазами, но не сопротивлялись.

— Пленные, — сказал индеец. — Пытались уйти к своим. Я подумал, они могут пригодиться.

— И правильно подумал! — я, пусть и устало, но радостно оскалился.

Мы погрузились в лодки и отчалили, когда на востоке уже занялась заря. Я сидел на корме, глядя, как дым от горящего лагеря поднимается к небу, и чувствовал, как напряжение, копившееся часами, начинает отпускать. Не всё, но большая часть.

В городе нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, смотрели на дым, на огонь, на наши лодки, возвращавшиеся с победой. Я вышел на пирс, и меня окружили, хлопали по плечам, обнимали, кричали «ура». Я стоял, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости, и не мог вымолвить ни слова.

Рогов, шатаясь, подошёл ко мне.

— Семнадцать убитых, — сказал он. — Двадцать три раненых. Но мы сделали это. Они без пушек, без пороха, без еды. Они не придут завтра.

— Не придут, — ответил я. — Но придут послезавтра. Или через неделю. У них есть резервы в предгорьях. Есть корабли, которые могут подвезти припасы. Мы выиграли время, но не больше.

В этот момент к нам подвели пленных. Двое офицеров, которых Токеах захватил на берегу, стояли, опустив головы, и я видел, как они напуганы. Один — молодой, лет двадцати пяти, с холёным лицом, с мундиром, расшитым золотом. Второй — постарше, с сединой в волосах, с жёсткими морщинами у рта. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах я не видел страха — только злость.

— Кто вы? — спросил я по-английски.

Молодой молчал. Старший, помолчав, ответил:

— Майор Томас Харпер, армия Соединённых Штатов. Я требую, чтобы со мной обращались в соответствии с законами войны.

— С вами будут обращаться так, как мы считаем нужным, — ответил я. — Вы на нашей земле. Вы пришли, чтобы убивать нас. Не вы нам диктуете условия.

Он хотел возразить, но я жестом остановил его и велел увести обоих в Ратушу. Молодого — в подвал, старшего — в кабинет. Я хотел поговорить с ним сам.

Финн, сидевший на скамье у входа, поднялся, когда я проходил мимо.

— Я могу переводить, — сказал он.

— Отдыхай, — ответил я. — Сам справлюсь.

Майор Харпер сидел в моём кабинете, на стуле, поставленном посреди комнаты. Руки его были связаны за спиной, но держался он прямо, смотрел в упор, не мигая. Я сел напротив, положил на стол пистолет — не угрожая, но давая понять, что шутки кончились.

— Вы знаете, кто я, — сказал я. — Павел Рыбин, правитель Русской Гавани. Вы пришли, чтобы уничтожить мой город. Я хочу знать, что ждёт нас дальше.

Он молчал. Я ждал.

— Я не буду говорить, — сказал он наконец.

— Будете, — ответил я. — Вы видели, что мы сделали с вашим лагерем. Вы видели, как горят ваши склады. Вы знаете, что ваша армия осталась без пороха, без еды, без пушек. Но вы знаете и то, что я не знаю. Вы знаете, что будет дальше. И вы скажете мне.

— Или?

— Или вы умрёте. Не сразу, не быстро. Но вы умрёте. У нас есть индейцы, которые умеют развязывать языки. У нас есть казаки, которые умеют делать больно. Я не хочу этого. Но если вы заставите — я сделаю.

Он побледнел, но не сломался. Я видел, как он борется с собой, как страх и гордость сходятся в нём в смертельной схватке. Я ждал.

— Флот, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — У нас есть флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Они идут с юга. Будут здесь через три дня. Они блокируют вашу гавань, отрежут вас от моря. И тогда вы умрёте. Не от пуль — от голода.

Я смотрел на него, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. Флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Шесть кораблей, которые перекроют нам выход к морю, отрежут от снабжения, от помощи, от надежды. И тогда даже если мы отобьём все штурмы, даже если мы удержим стены, мы умрём. Медленно, от голода, от болезней, от отчаяния.