— Сколько? — спросил я.

Токеах покачал головой:

— Не много. Два рода, может, три. Человек сто, не больше. Но они знают наши тропы, знают, где можно обойти позиции.

— Ты сможешь их остановить?

— Мои воины будут следить. Если они попытаются пройти — мы их встретим.

Я кивнул, но тревога не собиралась меня покидать. Сто человек, знающих наши тропы, могли стать той соломинкой, которая сломает хребет выносливому верблюду. У нас и так было слишком мало людей, чтобы держать все направления.

На рассвете третьего дня разведчики принесли весть: американцы вышли из предгорий. Вся их армия — четыре с половиной тысячи человек — двигалась к долине. Они шли медленно, развернувшись широким фронтом, с пушками в центре, с кавалерией на флангах. Они знали, что мы здесь. Они готовились к бою. Хотя последний раз они воевали большим фронтом в тот момент, когда наши войска рвали друг друга на полях битв с Наполеоном, но сейчас американцы понимали, что они находятся в превосходстве. Сколько бы ни укреплялись, ни готовились, ни точили штыки, ни копили порох и свинец, они были более многочисленными, а метрополия — в разы ближе, с куда лучшей способностью подвести подкрепления. С точки зрения любой военной науки любой эпохи у них было преимущество по всем порядкам. На одного нашего приходилось несколько американцев, а о числе профессиональных штыков и говорить не хотелось.

Я поднял людей. Они вставали молча, проверяли ружья, загоняли пули, точили штыки. Над долиной висел туман, но он был не таким густым, как два дня назад, и сквозь него уже проступали очертания холмов, реки, леса.

Рогов, стоявший рядом, смотрел на восток.

— Идут, — сказал он.

— Вижу.

— Четыре с половиной тысячи. У нас тысяча пятьсот.

— Я умею считать.

Он не обиделся. Только спросил:

— Что прикажете?

Я посмотрел на позиции. Траншеи, рогатки, волчьи ямы. На холмах — пушки, заряженные картечью. В лесу — казаки, готовые к вылазке. На склонах — индейцы Токеаха, затаившиеся в кустах, с луками и ружьями наготове. Мы сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать.

— Стоять, — сказал я. — И бить каждого, кто появится в зоне обстрела. Биться до последнего. Не бежать и хранить в себе уверенность.

Они вышли из тумана, когда солнце поднялось над гребнем. Сначала показались всадники — разведка, человек пятьдесят, с карабинами на плечах. Они ехали медленно, оглядываясь по сторонам, и я видел, как они напряжены, как их руки лежат на оружии. Они ждали засады. Но мы не трогали их — пусть идут, пусть смотрят, пусть думают, что здесь никого нет.

За разведчиками шла пехота. Колонны, ровные, сомкнутые, с развёрнутыми знамёнами. Я считал ряды. Десять, двадцать, тридцать. Каждый ряд — сто человек. Три тысячи пехоты. За ними — пушки. Двенадцать полевых и четыре осадных, которые везли на быках, медленно, тяжело, но неумолимо. Ещё дальше — обоз, растянувшийся на полверсты, и кавалерия на флангах — человек пятьсот, с саблями и карабинами.

Я смотрел на эту армаду, и в голове крутились цифры. Четыре с половиной тысячи. У нас — тысяча пятьсот. Втрое меньше. Но у нас были траншеи, рогатки, волчьи ямы. У нас были пушки на высотах, и казаки в лесу, и индейцы на склонах. У нас было то, чего не было у них, — отчаяние.

Колонна вышла на равнину. Они шли к мосту, и я ждал, пока головные отряды не окажутся на середине долины. Ещё двести шагов. Сто. Пятьдесят.

— Огонь! — крикнул я, и пушки ударили.

Картечь выкосила первые ряды, смешала строй, разметала людей, как кегли. В ту же секунду из леса вылетели казаки. Две сотни всадников, с пиками наперевес, ударили во фланг, рубя, коля, сметая всё на своём пути.

Но американцы не были похожи на авангард, который мы разбили два дня назад. Они не заметались, не побежали. Их офицеры, обнажив сабли, перестраивали людей, разворачивали пушки, и через несколько минут ответный огонь заставил казаков отойти.

Я видел, как падают наши всадники, как лошади, вскинувшись на дыбы, валятся на землю, как казаки, спешившись, пытаются отстреливаться, но их слишком мало, их оттесняют, и они уходят в лес, оставляя убитых.

— Пехота! — скомандовал Рогов, и солдаты, засевшие в траншеях, открыли огонь.

Залпы гремели один за другим, и каждый находил цель. Американцы падали, но их ряды смыкались, и они шли, шли, шли, не обращая внимания на потери. Я видел, как их офицеры, идущие впереди, взмахивают саблями, как солдаты, перешагивая через тела убитых, двигаются к мосту, к нашим позициям.

Мы били из пушек, били из ружей, и каждый залп стоил им десятков жизней, но они шли. Их было слишком много. Их было втрое больше, и они это знали.

Бой длился уже два часа, когда я заметил движение на левом фланге. Там, за скалами, где, по словам Токеаха, не было троп, мелькнули тени. Я приставил к глазам трубу и увидел. Индейцы. Те самые, что перешли к американцам. Они шли по едва заметной тропе, обходя наши позиции, готовясь ударить в тыл.

— Токеах! — крикнул я. — Слева!

Он уже видел. Его воины, засевшие на склонах, развернулись и открыли огонь. Индейцы, шедшие в обход, залегли, отстреливаясь, но их было больше, они знали местность, и я видел, как наши воины, теснимые, начинают отходить.

— Рогов! — крикнул я. — Отводи людей! Они заходят с фланга!

— Куда?

— К городу! Оставляем позиции!

Он хотел возразить, но я уже бежал к траншеям, отдавая приказы. Солдаты, услышав команду, начали отходить, перебежками, короткими перебежками, под прикрытием огня. Американцы, заметив движение, усилили натиск, и я видел, как наши люди падают, как кричат раненые, как кто-то, не добежав до спасительной лощины, оседает на землю и больше не поднимается.

Мы отступали к мосту, и каждый шаг давался ценой крови. Казаки, вылетевшие из леса, прикрывали отход, рубясь с американской кавалерией, пытавшейся отрезать нам путь. Индейцы Токеаха, отойдя с левого фланга, засели на холмах и били по наступающим, не давая им поднять головы.

У моста я остановился. Надо было выиграть время, чтобы основные силы успели переправиться. Рогов, поняв меня без слов, развернул роту и дал залп по американцам, уже выходившим на противоположный берег. Пули косили их, но они лезли, и я видел, как их офицер, высокий человек в сюртуке, тот самый, что уходил от меня у перевала, ведёт людей в атаку.

— Пли! — скомандовал я, и солдаты, перезарядив, снова выстрелили.

Американцы дрогнули, но не побежали. Они залегли за камнями, открыв ответный огонь, и пули засвистели над головой, выбивая искры из камней. Рядом упал солдат, потом ещё один, и я, не думая, выхватил саблю.

— Вперёд! — заорал я, и мы бросились на них.

Короткая, жестокая схватка. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, я видел лица — злые, испуганные, решительные. Рогов рубился справа, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал.

— К мосту! — крикнул я, и мы, отходя, перешли на свой берег.

Позади нас, на том берегу, остались убитые. Наши и их. Много убитых.

Отступление продолжалось до вечера. Мы шли к городу, и американцы шли за нами, но теперь они были осторожнее, не лезли в лоб, пробовали обходить с флангов, и каждый раз казаки, вылетавшие из леса, отсекали их, не давали окружить.

К сумеркам мы вышли к восточным холмам. Впереди, в долине, виднелись стены города, шпиль собора, мачты кораблей в порту. Я приказал остановиться и пересчитать людей.

Рогов, израненный, усталый, подошёл ко мне.

— Шестьсот, — сказал он. — Шестьсот тридцать семь человек. Остальные… остались там.

Я кивнул. Шестьсот тридцать семь из тысячи пятисот. Почти тысяча человек, которых мы потеряли в двух боях. Тысяча могил на склонах холмов, у реки, в лесу.

— Американцы? — спросил я.

— Потери у них больше. Наши пушки, наши стрелки… они потеряли не меньше двух тысяч.