Души в Миктлане, это просто люди. Возможно, некоторые из них мне не нравятся, но люди остаются людьми, куда бы вы ни пошли. Некоторые из них хороши. Некоторые нет.

Никто из них не заслуживает того, чтобы стать жертвой геноцида.

— Да. А я не хочу. Думаю, Кецалькоатль тоже это знает, вот почему он послал Ауизотля следить за мной. Но если я переживу это путешествие и не сожгу Миктлан дотла, Кецалькоатль выследит меня. Я уже пытаюсь выпутаться из передряги с парой психованных богов. Я действительно не хочу попасть в еще одну.

— Значит, ты позволишь тысячам душ сгореть ради твоего удобства. Мило.

— Да пошла ты. Думаешь, я не думал об этом? Хочу ли я это сделать? Нет. Хочу ли я, чтобы Кецалькоатль пришел за мной? Тоже нет. Знаешь, как мне выбраться из этого, не поджигая все это дерьмо? Ответ в том, что я этого не делаю. Я смиряюсь с этим, поступаю правильно и ношу эту чертову зажигалку в кармане. Я могу быть кем угодно, Табита, но я не массовый убийца.

— Просто обычный день, по одному за раз, верно?

Она не ошибается. Я убивал множество существ, которых легко можно было бы назвать людьми, независимо от того, были они людьми или нет. Но от нее исходит нечто особенное.

— Дома из камня и стекла, - отвечаю я — Каждое из убийств Санта-Муэрте тоже на твоей совести. Теперь, когда мы твердо установили, что мы оба ужасные люди, мы закончили? Или ты хочешь еще раз выстрелить мне в лицо?

Я чувствую, что она хочет что-то сказать. На её лице появляется уродливая ухмылка.

— Я понимаю, почему Вивиан тебя ненавидит — говорит она и направляется вниз по склону в сторону Чикунамиктлана.

— Да? Что ж, ты... тоже. Черт.

— Я уверена, что в конце концов ты нанесешь мне потрясающий ответный удар, Эрик — бросает она через плечо — Лестничное остроумие. Тебе стоит это посмотреть.

Где-то глубоко внутри я чувствую, как в Миктлантекутли пробуждается сила. Мне кажется, он смеется надо мной.

Когда Табита стучит в дверь дома на окраине Чикунамиктлана и его обитатели видят двух людей, покрытых запекшейся кровью, они сходят с ума секунд на тридцать, прежде чем понимают, что разговаривают с аватаром своей королевы. Затем они сходят с ума по совершенно другим причинам.

Все их поведение - раболепное, уважительное, испуганное. Она вежливая, приятная. Кажется, они не знают, что с этим делать.

Их зовут Тенок и Махуизо, мужчина и женщина. Они одеты просто, как и многие ацтеки, которых я встречал по ту сторону туманов. Они предлагают нам еду и воду. Но, что более важно, они предлагают нам ванны.

Оказывается, у мертвых ацтеков не было водопровода в домах. Кто бы мог подумать? Вместо этого у них каменная ванна с топкой под ней и цистерной на крыше.

— А в Миктлане бывают дожди? — Я спрашиваю Табиту.

— Примерно шесть месяцев в году — говорит она. Должно быть, на моем лице отражается удивление, потому что она спрашивает: — Что, ты думаешь, здесь нет погоды, потому что это страна мертвых? Именно души, которые приходят сюда, придают ей форму. Им нужна погода, и они её получат. Кто знает, какой она будет, когда, наконец, появятся новые музыканты.

— Наверное, здесь много музыки в стиле нортеньо — говорю я.

— О, смешно.

Табита выбирает ванну. Она берет с собой мой браунинг и нож на случай, если у меня возникнут какие-нибудь идеи. В какой-то момент мне придется вернуть их, но я бы предпочел сделать это так, чтобы это не закончилось смертью одного из нас или обоих.

Пока она принимает горячую ванну, я выхожу на улицу и смываю с себя, насколько это возможно, кровь. Я разделась до пояса, чтобы еще больше подчеркнуть прогресс в работе с нефритом. Весь мой левый бок и большая часть правого - каменные. Она закрывает половину моей головы, спускается к горлу и полностью закрывает грудь и живот. Судя по моему отражению в воде, единственное, что осталось от меня живого, - это большая часть правой руки и правая сторона лица.

С другой стороны, косточки легче смыть, чем мякоть, хотя кровь Ауизотля затрудняет даже это. Она густая. По консистенции почти пастообразная. Она покрывает остатки моей кожи толстым слоем, словно слой латексной краски, которую я не могу полностью удалить.

Интересно, какой дождь дерьма обрушится на меня за то, что я убил питомца Кецалькоатля. Конечно, я не тот, кто перерезал ему глотку и вырвал язык, но ему все равно. Думаю, еще кое-что нужно добавить в общую кучу.

Если я выберусь из этого, Кецалькоатль начнет охотиться на меня. Если он не сможет уничтожить Миктлана, возможно, он удовлетворится тем, что превратит меня в грязное пятно. Мне повезло.

На то, чтобы смыть большую часть крови, уходит почти полчаса. Выходят мои хозяева и, нервничая, дают мне сменную одежду и грубое полотенце, чтобы я вытерся. Одежда простая: плащ, рубашка с короткими рукавами и набедренная повязка.

Ни за что на свете я не надену набедренную повязку.

Эта парочка ничего не говорит, когда выходит. Они явно напуганы, то ли из-за крови, то ли потому, что видят, что я почти полностью сделан из нефрита, я не уверен. Черт, может, дело в глазах. А может, дело только во мне.

Я переодеваюсь в рубашку, не могу понять, как, черт возьми, можно носить плащ, поэтому не заморачиваюсь. Я собираю свои разорванные куртку и рубашку, перекладывая все, что еще осталось в карманах, в сумку. Мне нужно найти место, куда их выбросить. Как-то странно оставлять их здесь. Как будто я совершаю какое-то святотатство. Как будто в этом есть что-то новое.

Здесь так тихо. Мирный. Я явно здесь чужой. Несмотря на это, спокойствие этого места заразительно. Впервые за несколько недель я не чувствую себя на взводе. Я знаю, что это иллюзия, и она недолговечна. Но несколько минут приятно просто полежать здесь и послушать, как вода плещется о берега ручья.

Я понимаю, что это может быть чьим-то представлением о рае. По крайней мере, на первый взгляд. Табита сказала, что люди формируют это место, а, по моему опыту, люди не очень-то любят мирные отношения. Ацтеки обожали кровавые жертвоприношения. Они все еще делают это здесь? Как? Они уже мертвы.

— О, да. Они до сих пор это делают. Как ты думаешь, для чего вообще нужен вон тот большой дворец? — Алекс. Сидит на берегу ручья рядом со мной. Каждый раз, когда я вижу этого ублюдка с лицом моего мертвого друга, это для меня как удар по зубам.

— Так что теперь мне не нужно быть спящим или с сотрясением мозга, чтобы видеть тебя снова. Потрясающе.

— Для меня, конечно. Я еще немного поиздеваюсь над тобой. Но для тебя это просто означает, что ты меняешься быстрее. Я показываю ему свой нефритовый средний палец — О, я вижу, ты заметил.

— Чего ты хочешь?

— Просто немного поболтали. Продолжим разговор до того, как наш общий друг так грубо прервал нас.

— Я удивлен, что ты это помнишь.

На его лице отразилось раздражение — Я не помню. Я помню, что ты это помнишь

— Так что тот факт, что я не помню всего, должно быть, сводит тебя с ума.

— Две минуты. Это все, чего не хватает — говорит Алекс — И это даже не пропало. Просто застряло за стеной. Не могу поверить, что из всех людей ты позволил Дариусу копаться в своих воспоминаниях.

— Я доверяю ему больше, чем тебе.

— Действительно? — говорит Алекс — Ты хоть представляешь, за сколько смертей он ответственен? Ты понимаешь, сколько людей здесь или застряло за туманами из-за него? Он убил других богов. Он убил моих друзей. Мою семью.

— Да, я не знаю никого, кто убивал бы моих друзей и семью.

— Это был не я, Эрик. Это была твоя жена. И хотя мне не нравится, что она это сделала, я понимаю, почему она это сделала. Она хочет привести это место в порядок. Она хочет исправить все то дерьмо, которое этот гребаный джинн натворил полтысячелетия назад.

— Мне нравится, что, когда ты пытаешься представить что-то как мою вину, ты называешь её моей женой, а когда ты просто злишься на нее, она твоя бывшая