Машина виляет, ударяется обо что-то на дороге и катится из стороны в сторону, как в плохом телешоу семидесятых. Что угодно. Я уже бывал здесь раньше. Я откидываюсь на спинку стула и наслаждаюсь американскими горками.

Потому что, что бы здесь ни происходило, когда я проснусь, это будет еще хуже.

Я прихожу в себя, мой правый глаз резко открывается, левый слишком залит кровью из пореза на лбу, чтобы я мог что-то сделать, кроме как подергаться. Я лежу на земле, покрытой костями, и смотрю в потолок какой-то палатки, которая, как я не сразу понимаю, сшита из кусков человеческой кожи.

Там, где меня не укрыл нефрит, остались синяки и царапины. У меня на лбу шишка размером с гусиное яйцо в том месте, где я приложил бедро к черепу. Мне требуется несколько попыток, чтобы сесть, и когда я, наконец, делаю это, я жалею, что сделал это.

— Мануэль — говорю я, видя мертвого Бустильо, сидящего передо мной, скрестив ноги, с землистой кожей, верхняя левая часть его головы от скулы и выше была срезана, когда я выстрелил в него из браунинга. И он оказался здесь. Хм. Похоже, он действительно искренне верит в бога — Ты хорошо выглядишь.

Он улыбается, кривя нездоровую рожу, которая приподнимается только с одной стороны, и его усы-щеточки подергиваются.

— Готов поспорить, лучше, чем ты — говорит он.

— Да, я часто это слышу. Однако я немного удивлен, увидев тебя здесь. Разве тебе не следует немного отстать в очереди на путешествие в Землю Обетованную?

Я также удивлен, что все еще дышу и меня не связали. Моя сумка пропала, как и дробовик, и я не чувствую тяжести клинка Миктлантекутли в моем кармане. Но пока меня никто не ударил, так что я могу считать это победой.

— Мне говорили, что обычно требуется несколько лет, чтобы достичь этого — говорит Бустилло — но, как ты можешь видеть, протокол соблюдается довольно слабо. У ворот Митлы развилась настоящая кустарная промышленность, позволяющая доставлять души так далеко. И я изобретателен.

— О, я в этом не сомневаюсь.

Мы сидим под импровизированным павильоном, сооруженным из длинных костей, обернутых сухожилиями, и лоскутов кожи, которые служат брезентом. Вокруг нас стоят здания из костей, которые выглядят так, будто их собрал ребенок, плохо разбирающийся в архитектуре. У них нет дверей, а окна представляют собой тонкие, изогнутые щели.

А еще есть витая пирамида Уицилопочтли.

Вблизи все выглядит еще более запутанным, чем я думал. Камни не просто плохо огранены и плохо подогнаны, они провисают, как будто сделаны не столько из камня, сколько из желе. Из трещин сочится густая зеленая жижа, и от нее исходит слабый, но неоспоримый запах. Но на самом деле все дело в ракурсе. Как на картинах Эшера, она как будто закручивается сама по себе, углы складываются в другие углы, которые не имеют смысла.

— Ты, наверное, не захочешь смотреть на это слишком пристально — говорит Бустилло — Даже у меня от этого болит голова. А у меня и так не так уж много мозгов осталось .

Я отрываю от него взгляд и поворачиваюсь к Бустильо. За его спиной я вижу мужчин и женщин, некоторые из которых находятся в гораздо худшем состоянии, чем Бустильо, которые бродят по окрестностям. Некоторые выглядят потерянными и бесцельными, другие возятся с костяными машинами. Старые и молодые, некоторые были убиты насильственной смертью, другие - от болезней или старости. Большинство из этих людей выглядят современно, но некоторые носят набедренные повязки или юбки и простые плащи.

Некоторые из них носят доспехи ацтекских воинов-ягуаров или орлов, макуауитлей, деревянные мечи с плоскими пластинами острого, как бритва, обсидиана, вделанными в бока и свисающими с них по бокам. Я даже заметил нескольких мужчин в помятых испанских кирасах. У каждого из этих солдат видны раны, от которых они погибли.

Я оглядываю толпу в поисках Табиты. Она должна выделяться, как неоновая вывеска, но я нигде её не вижу. Думаю, та дыра, в которую она прыгнула, действительно могла бы их уберечь.

— Неплохая у вас тут команда. Хотя я немного удивлен. Разве воины и рядовые не должны быть с Уицилопочтли? Отправляясь с ним навстречу солнцу?

Он удивленно приподнимает бровь.

— Ты сделал свою домашнюю работу.

— Когда отправляешься в ад, полезно прочитать брошюру. Как ты все это провернул? Ты пробыл здесь, сколько, всего два дня?

— И долго это продолжалось? — говорит Бустилло — Кажется, что прошло гораздо больше времени. Даже годы. Я думаю, здесь время течет по-другому. Или мы воспринимаем его по-другому — Он встает и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Я насторожился, в конце концов, я все-таки пустил пулю в голову этому парню. Он явно чего-то хочет. Иначе почему бы просто не прикончить меня, пока я был без сознания? Наконец, я беру его за руку.

Я встаю, морщась от боли в левой ноге. Она не сломана, но сильно ушиблена. Мое левое колено распухло, из-за чего его трудно сгибать, а нижняя часть штанины задубела от крови. Я вытираю глаз, чтобы убрать немного запекшейся крови, но он все еще слишком распух, чтобы открыться.

— Некоторые из этих людей живут здесь более половины тысячелетия — говорит он — Выше в горах находится Измиктлан Апочкалолка, ослепляющий туман. Это их последнее испытание перед тем, как они доберутся до Чикунамиктлана. Это все, чего удалось достичь душам за последние пятьсот лет. Они входят в туман, и их выплевывают обратно. Безумные, они становятся слабее. Каждый раз, когда они пытаются пройти сквозь него, это отнимает у них все больше сил. Так много людей перестали пытаться или вообще не предпринимали попыток из-за страха.

Он направляется к ряду костяных машин, и я, прихрамывая, следую за ним.

— Разве не в этом суть испытания? В том, что это нелегко?

Я ловлю на себе взгляды душ, бросаемых на меня украдкой. В их глазах гнев, страх. Я знаю, что они не призраки, иначе они бы уже съели меня, но я не знаю, на что они способны. Я переминаюсь с ноги на ногу и чувствую острую боль в ребрах. Что ж, я знаю кое-что из того, на что они способны.

— Это нечто большее — говорит Бустильо — Сколько себя помню, никто не мог добиться успеха. Кажется, как только ацтеки проиграли испанцам, все прекратилось. Можешь ли ты представить, как это, должно быть, расстраивает их? Застрять здесь на столетия, зная, что по ту сторону этих гор их семьи, их друзья. Некоторые из них потеряли всякую надежду. Но я вернул её им .

— Да? — Я вижу, к чему все идет, и мне это не нравится — Как тебе это удалось?

Мы подходим к одному из транспортных средств. На самом деле, вблизи это вызывает больше беспокойства, чем когда видишь, как оно несется на меня. Это отдаленно напоминает автомобиль. Четыре колеса, шасси, сиденья, рулевое управление. Но на этом сходство заканчивается. Как и модель trajinera, которую создала Табита, она выглядит так, словно сделана из какого-то детского набора "TinkerToy"[2] из серии "Кошмарный сон".

Шины более или менее круглые, со спицами из бедренной кости и плоскими костяными пластинами вместо протекторов. Сиденья представляют собой грубый каркас, обтянутый кожзаменителем, а на приподнятой платформе сзади расположены сиденье водителя и рулевое колесо. По бокам установлены черепа. Хоть убей, я не могу понять, как, черт возьми, это работает.

— Я сказал им, что ты придешь. Реинкарнация Миктлантекутли, который снова объединит этот мир.

— Ты же знаешь, что технически это не так, верно?

— Для них это достаточно верно.

— Дай-ка угадаю. Они думают, что я собираюсь вывести их отсюда. Мы идем через горы и туманы к дому бабушки? Я все думал, почему ты меня не убил. Я помогаю тебе справиться с трудностями, тебя называют хорошим парнем. А потом начинается вечность минетов для парня, который спас души тысяч отчаявшихся мертвецов.

— Ты быстро схватываешь все на лету.

— А если я не захочу этого делать?