Мы сидели в кабинете, Николай мрачно сверлил взглядом расстеленную на столе карту городского квартирования.

— Если я отдам лучшие помещения преображенцам, взбунтуются семеновцы, — прорычал он, стукнув кулаком по дубовой столешнице. Стук вышел глухим и злым. — Если поддержу семеновцев, обижу первый полк гвардии. Накажу обоих — наживу врагов при дворе. Они старше меня по службе в два раза, Макс. Приказы тут не сработают, только обозлят.

Я придвинул карту ближе к себе, изучая сетку улиц и расположение казенных зданий. Вся моя корпоративная юность была соткана из подобных искусственных кризисов, когда отдел маркетинга сцеплялся с разработчиками за бюджеты.

— Мы не будем искать правого, Ваше Высочество, — сказал я, беря карандаш. — В моем… в моей юности этот процесс назывался «конфликт-менеджментом». Нет нужды разнимать двух цепных псов, рискуя быть покусанным. Надо просто бросить каждому по огромному куску мяса. Но сделать это так, чтобы они оба осознали, из чьих рук получают дар.

Я очертил два квартала на карте.

— Преображенцам отдаем вот этот комплекс. Помещения там просторные, но старые. А семеновцам выделяем новый плац для построений, прямо у набережной. Никакого пересечения интересов. Каждый получает зримое, ощутимое благо.

Николай нахмурился, вникая в суть маневра.

Через три дня оба разгоряченных полковника прислали на имя генерал-инспектора официальные рапорты с изъявлением глубочайшей благодарности. Дуэльные пистолеты вернулись в коробки. Командиры хвастались перед сослуживцами своими приобретениями, искренне полагая, что каждый из них вышел из спора победителем.

— Ты решил неразрешимую задачу, не потратив на это ни единого лишнего рубля из казны и не унизив ничьего достоинства, — пробормотал Николай, перечитывая рапорты. — Как?

— Элементарный поиск точки, где выигрыш достается всем, — пожал я плечами.

Но настоящая проверка на прочность грянула по-другому поводу. В дело вступила тяжелая артиллерия в лице графа Аракчеева. Всемогущий временщик задался целью продавить через канцелярию императора грандиозный прожект — расширение военных поселений за счет Новгородской губернии.

После очередной инспекционной поездки по уже существующим поселениям Николай вернулся в бешенстве. Он сутки расхаживал по кабинету, называя увиденное «организованным безумием» и ломая карандаши одни за другим. Он жаждал немедленно написать императору открытый протест, вскрыть нарывы этой ущербной системы, показать, что превращение крестьян в марширующих по барабану роботов губит и сельское хозяйство, и армию.

— Это политическое самоубийство, Ваше Высочество, — ледяным тоном осадил я его порыв, перехватывая подготовленный черновик. — Государь искренне считает эти поселения своим любимым, выстраданным детищем. Вы сейчас собираетесь плюнуть ему в душу. Аракчеев только этого и ждет. Вас моментально обвинят в крамоле и оппозиции монаршей воле.

— Но я не могу молчать, глядя на это уродство! — почти сорвался на крик Николай. От напряжения жилка на его виске пульсировала с пугающей частотой.

— Вы и не будете молчать. Вы будете считать.

Я забрал черновик и сел за стол. Всю следующую ночь я строил таблицы. Я переводил эмоции Николая на сухой, беспощадный язык бухгалтерии. Я составлял альтернативную записку для государя. Никакой философской критики. Никаких рассуждений о слезинке ребенка или жестокости шпицрутенов. Только цифры. Я скрупулезно, до последней копейки рассчитал смету на строительство новых поселений в Новгородской губернии — лес, дороги, инфраструктура чиновников, падение налоговых сборов из-за изъятия людей из нормального оборота.

А в соседней колонке вывел сводный расчет инвестиций в уже существующие казенные мастерские и оружейные заводы, показав, какую отдачу получит военное ведомство без создания новых громоздких структур. Каждая цифра была подкреплена выпиской из интендантских книг. Это был финансовый приговор прожекту графа.

Спустя две недели из Зимнего дворца пришла резолюция императора Александра. Текст гласил: «Принимая во внимание представленные расчеты, полагаю за благо отложить решение вопроса о новгородских губерниях до следующего года».

На дворцовом языке это значило, что проект похоронен заживо и заколочен ржавыми гвоздями. Аракчеев рвал и метал в своем кабинете, однако не мог предъявить Николаю ровным счетом никаких претензий. Младший брат не спорил с волей царя. Он просто блестяще выполнил работу по оптимизации казенных расходов.

Мы отмечали эту тихую аппаратную победу в мастерской, вдыхая родной запах окалины. Николай сидел на верстаке, крутя в руках кусок шлифованной стали. Лицо его было спокойным и сосредоточенным.

Он вдруг отложил металл и посмотрел на меня в упор. В этом взгляде не осталось ничего от того неуверенного подростка, которого я впервые встретил на псарне. Передо мной сидел зрелый, опасный государственный деятель, обладавший острым умом.

— У меня есть полные решимости генералы для того, чтобы вести войну, — медленно, разделяя слова, произнес он. Гудение заводских печей на фоне придавало его голосу особую весомость. — У меня полно образованных министров, чтобы перебирать бесконечные стопки бумаг. Рядом всегда найдется десяток священников для спасения души. А ты…

Он сделал паузу, словно взвешивая решение.

— Ты нужен мне для того, чтобы видеть то, что скрыто от моего взгляда, Макс. Быть моими глазами и мыслями. Распознавать этих людей.

Я не ответил вслух. Лишь сдержанно, по-пролетарски кивнул, соглашаясь.

У меня не появилось новой официальной должности в табеле о рангах. Мне не выделили пышного кабинета с секретарями, и мое казенное жалование не увеличилось ни на копейку. Но с этого дня дворцовый механизм, привыкший работать вслепую, перемалывая людей интригами, приобрел новое, весьма неприятное для многих зрение. А столичные шептуны, передавая друг другу свежие сплетни, начали с опаской оглядываться в поисках «серого немца», чья тень стала неотделима от фигуры Великого Князя.

В тысяча восемьсот двадцать втором году наш ижорский зверь обрел ровный и ритмичный пульс. Конвертерный цех больше не походил на алхимическую лабораторию сумасшедших экспериментаторов. Он превратился в механизм, бесперебойно выдающий по триста пудов высококлассной стали ежемесячно. Я стоял на дощатом помосте испытательного полигона, чувствуя подошвами сапог мелкую дрожь земли от каждого артиллерийского залпа. Осенний ветер гнал над пустырем клочья сизого порохового дыма, едко обжигающего ноздри.

В низине, окруженная земляными валами, стояла наша гордость — новенькая стальная шестифунтовка. Ее ствол, лишенный всяческих вычурных украшений и вензелей, казался хищным, аскетичным продолжением лафета. Артиллерийский расчет действовал с машинной скоростью, загоняя в казенник очередной заряд. Это был уже сорок восьмой выстрел подряд. Бронзовая пушка на месте нашей красавицы давно бы покрылась сетью предательских трещин или, что вероятнее, разлетелась бы смертоносной шрапнелью, искалечив прислугу. Обычное орудийное литье не выдерживало такого температурного шока после двадцатого испытания избыточным зарядом.

Резкий, хлесткий звук ударил по ушным перепонкам. Ствол дернулся, изрыгнув сноп огня, и плавно откатился назад. Я подошел ближе, слыша, как металл потрескивает, отдавая накопленный жар остывающему воздуху. Капли моросящего дождя с шипением испарялись на серой поверхности, не успевая даже растечься. Металл жил своей собственной жизнью, пульсируя раскаленной энергией, но сохраняя абсолютную, эталонную форму. Ни единого намека на раздутие канала ствола.

Граф Аракчеев наблюдал за стрельбами сбоку, кутаясь в неизменный серый плащ. Он приблизился к орудию медленным, осторожным шагом. Стянув с правой руки плотную кожаную перчатку, временщик протянул сухую ладонь к стволу. Он не стал касаться раскаленной поверхности, лишь подержал пальцы в паре дюймов от металла, ощущая плотную волну жара. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щели.