Николай резко остановился у карты.

— Где? — спросил он, впиваясь взглядом в линию, соединяющую Смоленск и Москву. — Где он встанет? Гжатск? Можайск?

— Где-то, где фланги будут упираться в леса или реки, чтобы Мюрат не смог обойти нас своей кавалерией, — уклончиво ответил я. — И где артиллерия сможет простреливать поле насквозь.

В тот же вечер пришло письмо.

Не казенный пакет с фельдъегерем, а маленькая записка, переданная через Аграфену Петровну. Старушка сунула мне её вместе с узелком сушек, перекрестила и исчезла, шурша юбками.

Почерк Аракчеева. Мелкий, острый, без наклона.

Я развернул листок. Текст был сухим, как приказ о расстреле, но содержание заставило меня вздрогнуть.

«Егерские команды перегруппированы. Сведены в три сводных отряда. Распределены по диспозиции, утвержденной Светлейшим. Первая группа — правый фланг, лес у реки Колочь. Вторая — центр, усиление Курганной высоты. Третья — левый фланг, укрепления у деревни Семеновское. Ждут».

Семеновское. Багратионовы флеши. Батарея Раевского.

Аракчеев, сам того не ведая (или ведая?), расставил наши фигурки на доске именно там, где через несколько дней разверзнется ад.

Я молча протянул записку Николаю.

Он прочитал, и его брови сошлись на переносице. Он метнулся к столу, где была разложена подробная карта местности под Бородино — одна из тех, что мы вытребовали у интендантов неделю назад.

— Семеновское… — пробормотал он, водя пальцем по бумаге. — Это здесь. Левый фланг. Овраги, ручей… И лес.

Он схватил карандаш.

— Смотри, Макс. Если французы пойдут здесь, они упрутся в укрепления. Им придется атаковать в лоб. Колоннами. Плотными и жирными колоннами.

Он начал рисовать на полях карты. Сектора обстрела.

— Если поставить наших егерей вот здесь, на опушке Утицкого леса… — грифель с хрустом чертил линии. — Они смогут бить во фланг наступающим. Дистанция — шестьсот сажен. Французы будут как на ладони. Они даже не поймут, кто их убивает.

Я смотрел на его рисунок и чувствовал, как волосы шевелятся на затылке.

Мальчик, который видел войну только на парадах и картинках, интуитивно находил идеальные позиции для снайперского огня. То, чему в моём времени учили в спецшколах — перекрестный огонь, использование складок местности, работа с фланга по наступающей пехоте — он видел просто глядя на карту.

— Гениально, — вырвалось у меня. И это не была лесть. — Вы ставите их в «серую зону». Артиллерия французов туда не достанет — лес мешает, ядра будут вязнуть в стволах. А пехота не добежит.

— А здесь? — Николай ткнул карандашом в центр, где на карте была обозначена высота. Батарея Раевского. — Если посадить стрелков за бруствер, они будут мешать артиллеристам. Дым, суматоха… Нет.

Он зачеркнул позицию.

— Их там сомнут. Артиллерийская дуэль перепашет эту высоту. Егерей надо ставить ниже. В кустарник у подножия. Чтобы они выбивали офицеров, которые поведут пехоту на штурм.

— Отсекать управление, — кивнул я. — Лишать головы.

Мы не спали всю ночь.

Свечи оплывали, превращаясь в бесформенные лужицы воска. За окнами серело, потом розовело, а мы всё сидели над картой. Петербург за окном казался нереальной плоской декорацией. Настоящая жизнь сжалась до размеров стола, заваленного чертежами и расчетами.

Николай не уходил. Я видел, как слипаются его глаза, как он трёт виски, пытаясь прогнать усталость, но стоило мне заикнуться про отдых, он лишь мотал головой.

— Я не могу спать, Макс. Я закрываю глаза и вижу их.

— Кого?

— Наших. Тех ребят с нашими штуцерами. Они сейчас там, в сырой траве, чистят замки, проверяют патроны. А я… я здесь. В тепле.

Он сжал кулаки.

— Единственное, что я могу — это быть с ними хотя бы мысленно. Расставить их правильно. Дать им шанс.

Я не стал спорить. Я просто подлил ему крепкого чая, который был черным, как деготь.

— Местность там сложная, — начал я, указывая на извилистую линию ручья. — Овраги коварны. Если егерь засядет на дне, он потеряет обзор. Ему нужна высота. Но не голая вершина, а скат. Обратный скат.

— Чтобы уйти, когда подойдут вплотную?

— Да. Выстрелил, скатился назад, перезарядился. Пока французы лезут на гребень — ты уже готов встретить их новым свинцом. Каждая складка, каждый куст — это крепость.

Николай слушал, впитывая каждое слово. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, превратилось в маску предельной концентрации. Передо мной сидел не подросток. Передо мной сидел штабной офицер, решающий судьбу батальона. Ему не хватало только эполет и права быть там, в грязи и пороховом дыму.

— А ручей? — спросил он, тыча в карту. — Он мелкий?

— Не знаю. Но берега могут быть топкими. Если загнать туда французскую кавалерию…

— … они завязнут, — подхватил он. — И станут мишенями. Идеальными и неподвижными мишенями для штуцера.

Рассвет застал нас у открытого окна. Воздух был прохладным и влажным, пахло Невой и приближающейся осенью. Где-то далеко, на западе, солнце вставало над полем, которое еще называлось просто полем у села Бородино.

Николай стоял, опираясь руками о подоконник, и смотрел на пустой двор.

— Максим, — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Сколько?

— Что «сколько», Ваше Высочество?

— Сколько людей погибнет завтра?

Вопрос повис в тишине. Простой и страшный вопрос.

У меня в голове вспыхнули цифры. Сорок тысяч наших. Тридцать тысяч французов. Семьдесят тысяч человек за один день. Горы мяса. Реки крови в буквальном смысле слова.

Я мог бы соврать. Сказать что-то утешительное про «малой кровью» или «военную удачу». Но врать ему сейчас, после этой ночи, было бы предательством.

— Много, — ответил я хрипло. — Очень много, Ваше Высочество. Это будет мясорубка. Стенка на стенку. Две величайшие армии мира сойдутся на пятачке в несколько верст. Ад будет тесен.

Он вздрогнул, но не отвернулся.

— Но зачем? Зачем такие жертвы?

— Чтобы вымотать зверя. Чтобы обескровить его так, что он уже не сможет укусить смертельно. Иногда победа покупается только такой ценой.

Я подошел и встал рядом.

— Но послушайте меня. В этой мясорубке каждый наш штуцер, каждый выстрел, попавший в цель, — это не просто убитый враг. Это спасенная жизнь нашего солдата. Убитый французский артиллерист не выстрелит картечью по нашей пехоте. Убитый офицер не поведет полк в атаку. Вы не можете остановить бойню. Но вы сделали так, что мы заплатим за неё меньшую цену.

Николай медленно кивнул. Он отошел от окна и подошел к углу мастерской, где висел почерневший от копоти образ Спасителя — наследие прежних обитателей. Обычно он просто крестился, проходя мимо.

Сейчас он встал на колени.

Он зажег огарок свечи, и маленькое пламя осветило его лицо — строгое и взрослое, лишенное детской мягкости. Он молился. Не заученными фразами из молитвослова, а так, как молятся перед расстрелом или перед прыжком в бездну. Исступленно и молча.

Я вышел на крыльцо, чтобы не мешать.

Город просыпался. Аграфена Петровна, добрая душа, уже семенила к флигелю с корзинкой, накрытой полотенцем. Увидев меня, она всплеснула руками.

— Господи помилуй, Максимка! На тебе ж лица нет! Краше в гроб кладут. И Князенька там небось такой же? Всю ночь свет жгли…

— Война, Аграфена Петровна, — вздохнул я, принимая корзинку горячих калачей. — Работаем.

— Поешьте хоть, — она жалостливо посмотрела на дверь мастерской. — Сердце-то не камень, изболелось за вас.

Мы ели молча, запивая булку парным молоком. Карта всё так же лежала на столе, и карандашные пометки Николая, эти сектора смерти, казались сейчас единственной реальностью.

А потом потянулись дни.

Самые длинные дни в моей жизни. Время словно загустело, превратилось в липкий кисель.

Слухов не было. Почтовые тракты встали. Фельдъегеря, обычно летавшие как птицы, завязли где-то в бесконечных обозах, забивших дороги фуражом и ранеными.