Я кивнул. Работа предстояла грязная, но понятная. Гораздо понятнее, чем мистические откровения государя.

Однако у нашего энтузиазма был один очень влиятельный и очень опасный ограничитель.

Граф Аракчеев пригласил меня «на чай».

В его доме возле дворцовой площади царил порядок, от которого сводило зубы. Каждая вещь знала своё место и боялась его покинуть. Дорожки в саду были выметены до последней песчинки, деревья подстрижены под линейку.

Алексей Андреевич встретил меня в кабинете, где на столе не было ни одной лишней бумажки. Чашка чая стояла ровно посередине блюдца.

— Садитесь, фон Шталь, — сказал он тихим голосом. — Слышал о вашем назначении. Поздравляю. Дело полезное.

Он отхлебнул чай, не издав ни звука.

— Государь нынче… утомлён, — продолжил он, глядя на меня своими водянистыми, ничего не выражающими глазами. — Мирские заботы тяготят его душу. Ему нужен покой для молитвы. А нам с вами нужно беречь империю.

Я молчал. С Аракчеевым лучше молчать и слушать.

— Я строю новую армию. Военные поселения. Солдаты-землепашцы. Это будет опора трона, — он произнёс это с фанатичным блеском, на секунду прорвавшимся сквозь ледяную маску. — Самоокупаемость. Дисциплина и порядок.

Он подался вперёд.

— Занимайтесь своими железками, фон Шталь. Учите Великого Князя крутить гайки. Но не лезьте в устройство армии. Не сбивайте Николая Павловича с пути истинного. Мои поселения — это воля Государя. А воля Государя священна. Вы меня поняли?

— Предельно, ваше сиятельство. Механика — мой единственный интерес.

— Вот и славно. Пейте чай, он остывает.

Чай был безвкусным, словно дистиллированная вода.

Вскоре Николай потащил меня в инспекционную поездку под Новгород. Посмотреть на «чудо Аракчеева» своими глазами.

То, что мы увидели, превзошло мои самые мрачные ожидания. Это был не порядок. Это была некрофилия, возведённая в ранг государственной политики.

Деревни стояли вытянутые в струнку. Дома — одинаковые. Ни соринки, ни кустика, выбивающегося из ряда. И тишина. Мёртвая, ватная тишина, какую не встретишь в живой русской деревне.

Мы ехали по главной улице. Крестьяне в мундирах пахали землю. Не вразнобой, как привыкли веками, а строем. Под барабан. Унтер-офицер стоял на меже и считал такты. Раз-два, навались. Раз-два, поворот.

Женщины в одинаковых сарафанах шли к колодцу шеренгой. Даже дети не бегали и не играли в лапту. Они маршировали. Маленькие, стриженые наголо рекруты с деревянными палками вместо ружей.

— Господи, — прошептал Николай, не отрываясь от окна кареты. Лицо его побелело. — Это же…

— Эффективность, Ваше Высочество, — горько сказал я. — То, о чём мечтал граф. Человек-функция.

Николай откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Это хуже Ламздорфа, — глухо произнёс он. — Ламздорф ломал и бил линейкой по рукам одного. А этот… Этот ломает души тысячам. Он хочет превратить живых людей в заводных кукол.

— Он считает, что так дешевле и надёжнее.

— Надёжнее? — Николай открыл глаза, и в них плескалось отвращение. — Человек, которого заставили дышать по команде, однажды просто перестанет дышать. Или вцепится тебе в горло, когда ты отвернёшься. Это не армия, Макс. Это…

— Тюрьма строгого режима под открытым небом.

Николай приподнял бровь и удивленно посмотрел на меня, так ничего и не добавив.

Мы возвращались в Петербург молча. Николай, как будто бы, повзрослел за эту поездку ещё на пять лет. Он увидел изнанку «порядка», и она ему не понравилась.

В столице же кипела жизнь иного рода. Экономика, как ни странно, процветала. Золото, выплаченное Парижем в качестве контрибуций, текло в Россию полными реками. Но главное — наши заводы. Они не стояли.

Пруссия, напуганная призраком возвращения Бонапарта, заказала партию штуцеров. Австрия, скрипя зубами, тоже прислала запрос на «русские нарезные стволы». Впервые в истории Империя не закупала оружие за границей, а продавала его.

Я сидел над отчётами из Тулы, пытаясь свести дебет с кредитом. Цифры радовали и пугали одновременно. Спрос превышал возможности.

Николай вошёл в мастерскую, швырнул перчатки на стол.

— Был у Канкрина. Министр финансов доволен. Говорит, экспорт оружия даёт казне больше, чем пенька и сало. Но этого мало.

— Чего мало?

— Штуцеров. Пруссаки просят ещё пять тысяч стволов к осени. А Потап пишет, что мы упёрлись в потолок.

Я достал из папки записку, над которой корпел последние ночи. «О промышленном потенциале Империи».

— Мы упёрлись не в потолок, Ваше Высочество. Мы упёрлись в материал.

Я развернул схему.

— Тула работает на водяных колёсах. Это прошлый век. Зимой река встаёт — цеха работают на живой тяге. Летом мелеет — мощность падает. Нам нужны паровые машины.

— Так давай поставим, — нетерпеливо бросил Николай. — Уатт уже всё изобрёл.

— Машины требуют стали, — я подчеркнул это слово жирной чертой. — Не того хрупкого железа, что мы варим в тиглях по фунту в час. Нам нужна качественная сталь тоннами. Для котлов, для цилиндров, для рельсов, чёрт возьми.

Николай сел напротив, впившись взглядом в мои расчёты.

— И где её взять? Урал?

— Урал даёт чугун. Хороший, но чугун. Переделывать его в сталь кричным способом — долго и дорого.

Я набрал в грудь воздуха.

— Есть идея. Теоретическая. Если продувать воздух через расплавленный чугун…

— Воздух? — переспросил Николай. — Ты хочешь остудить металл?

— Нет. Кислород выжигает углерод. Реакция идёт с выделением тепла. Металл станет только горячее и превратится в сталь за двадцать минут. Без угля. Тоннами.

— Кто это придумал? — прищурился он. — Опять твоя «прусская наука»?

— … Бессемер, — вырвалось у меня.

— Кто?

Я прикусил язык. Генри Бессемер родился только три года назад.

— Был… один теоретик. В беседах упоминал конвертерный процесс. Но никто не пробовал на практике. Боялись взрыва. Не было нужной футеровки для печи.

Николай посмотрел на меня своим долгим, пронизывающим взглядом. Он знал, что я темню. Но он также знал, что мои «теории» обычно стреляют без промаха.

— Значит, будем пробовать мы. Воздух в чугун… Звучит безумно. Но мне нравится.

Но для безумных идей нужны деньги. А с этим, несмотря на контрибуции, возникли проблемы на нашем микроуровне.

Карл Иванович влетел ко мне час спустя, красный и потный, как после бани. Он прижимал к груди гроссбух, словно младенца.

— Герр Максим! Катастрофа! Полный крах!

— Что случилось, Карл Иванович? Опять мыши сожрали сукно?

— Хуже! Дворцовое ведомство урезало смету на содержание мастерской! Говорят, война кончилась, хватит жечь уголь и переводить реактивы. А у нас счёт за кислоту! А у поварят жалованье! А дрова⁈

Он плюхнулся на стул, обмахиваясь платком.

— Если Великий Князь не вмешается, нас закроют к Рождеству.

Я почесал затылок. Просить денег у Николая сейчас было неловко — он и так выбивал бюджеты на большие заводы, а мелочиться с нашей лабораторией ему не позволял статус.

— Не надо князя, — сказал я, глядя на медную ванну для гальваники. — Мы сами заработаем.

— Как⁈ — взвыл управляющий. — Мы же не торговцы!

— Мы — монополисты, Карл Иванович. Смотрите.

Я взял со стола гипсовую розетку для потолка, покрытую слоем меди. Она сияла, как чистое золото.

— Гальванопластика. Мы умеем покрывать медью любую дешёвую ерунду — дерево, гипс, даже кружево. Выглядит дорого, стоит копейки.

Глаза управляющего перестали бегать и обрели фокус.

— Вы хотите… продавать это?

— Балам быть, Карл Иванович. Дворянство хочет роскоши. Мы предложим им «уникальные золочёные канделябры небывалой тонкости работы». Прибыль пополам: часть в кассу дворца, часть — на наши опыты.

Через месяц Петербург сошёл с ума по «новым украшениям». Мы омедняли всё: от дверных ручек до рамок для портретов. Очередь из заказчиков стояла до набережной. Карл Иванович сиял, подсчитывая барыши, и больше не заикался о нехватке угля. Мы финансировали разработку лучшего оружия в мире, продавая безделушки скучающим аристократам. В этом была какая-то высшая ирония.