Первая плавка в новом агрегате дала двадцать пудов стали. Триста двадцать килограммов. За сорок минут.

Когда расплав полился в огромную изложницу, сияя как маленькое солнце, рабочие начали креститься.

Но количество — это полбеды. Качество скакало как пульс у чахоточного. То мягкая, как медь, то хрупкая, как стекло.

— Фосфор, — ругался Демидов, ломая очередной бракованный образец. — И сера. В чугуне полно дряни. Воздух выжигает углерод, но дрянь остается.

— Известь, — вспомнил я. Томас. Процесс Томаса. — Бросай негашеную известь в расплав. Она свяжет фосфор в шлак.

Попробовали. Сработало. Шлак стал черным и тягучим, а сталь — чистой.

Но как понять, что получилось, не дожидаясь, пока пушка разорвется на полигоне?

— Нужен контроль, — сказал я Чижову. — Система. Мы не можем гадать на кофейной гуще.

Мы разработали ритуал. Каждую плавку нумеровали. Отливали маленький пробный брусок — «свидетель».

Чижов завел амбарную книгу.

«Плавка № 47. Дата 12 октября 1819. Шихта: чугун серый, 20 пудов. Дутье: 35 минут. Известь: 2 пуда».

— Проба на излом, — командовал Потап.

Брусок ломали прессом. Смотрели на зерно. Мелкое, матовое, мышиного цвета — хорошо. Крупное, блестящее — брак, в переплавку.

— Проба на звон.

Подвешивали брусок на веревке и били молоточком. Чистый тон — годно. Дребезг — трещины внутри.

— Проба на напильник.

Если напильник скользит — перекал. Если вгрызается — мягкая.

Это была первая в России, а может и в мире, система ОТК. Отдел Технического Контроля, рожденный в копоти и мате.

К зиме мы отлили первую пушечную болванку.

Потап ходил вокруг нее, как кот вокруг сметаны. Она была гладкая, ровная и без раковин. Он простучал ее всю, сантиметр за сантиметром.

— Знаешь, барин, — сказал он мне, похлопывая ствольную заготовку своей огромной ладонью. — Чугунина — она какая? Она себя блюдет, но чуть ударишь не так — обижается и трещит. Железо кричное — оно мягкое, доброе, но слабину дает. А эта…

Он щелкнул ногтем по стали. Звон поплыл по цеху.

— А эта зараза — и гнется, и не ломается. Характер у нее… чистый. Упругий. Как у Князя нашего. Вроде с виду простой, а попробуй согни — пружинит.

— Хороший девиз, — усмехнулся я. — «Гнется, но не ломается».

Вечером я сидел в своей каморке при цеху. За окном выл ветер с Финского залива, стуча ставнями. Передо мной лежала черная тетрадь.

Я макнул перо в чернильницу.

'15 ноября 1819 года.

Бессемер работает.

Генри Бессемер еще ходит пешком под стол в Англии, а мы здесь, в русских болотах, уже льем сталь тоннами. Мы украли у истории сорок лет.

Я вижу, как меняется баланс. Европа все еще плавит чугун, строит чугунные мосты, которые рушатся, делает медные пушки, которые «плюют» ядрами на километр. А мы…

Мы сможем сделать нарезную артиллерию. Стальную. Которая будет бить на пять километров. Мы закатаем железные дороги в стальные рельсы, которые не будут ломаться каждую зиму.

Раньше я думал, что штуцеры — это вершина. Я ошибался. Штуцеры — это тактика. Сталь — это стратегия.

Но меня мучает один вопрос. Как долго?

Как долго мы сможем прятать солнце в мешке? Шпионы уже здесь. Англичане носом роют землю. У них лучше развита химия, больше инженеров. Если они получат хоть один кусок нашей «конвертерной» стали, они разгадают состав.

Гонка началась. И теперь мы бежим не от провала, а от собственного успеха'.

Я закрыл тетрадь и погасил свечу. В темноте цеха, за стеной, остывала двадцатипудовая отливка. Теплая, живая и опасная. Будущее России, отлитое в металле.

Первое правило металлургии: огонь голоден. Второе правило: он всеяден.

Мы узнали это, когда наш драгоценный, выстраданный конвертер в третий раз выплюнул футеровку вместе с металлом. Кирпич, который казался мне вечным, разъело, как сахар в кипятке. Жидкая сталь, смешавшись с глиняным крошевом, превратилась в бесполезный шлак, а я стоял и смотрел на дымящуюся груду амбиций, чувствуя, как дергается левый глаз.

— Не держит, — мрачно констатировал Демидов, ковыряя остывающую массу ломом. — Кремнезем выгорает. Температура за полторы тысячи, плюс химия агрессивная. Наша глина для горшков хороша, а тут… тут ад, Максим.

— И что делать? Возить кирпич из Англии?

— Нет. Урал.

Демидов вытер сажу со лба.

— Я поеду. На Южном Урале, под Саткой, есть выходы магнезита. Деды сказывали, глина там «костяная», ее даже в домне не берет. Но надо искать жилу.

Он уехал на следующий день. И начался самый томительный период в моей жизни — ожидание почты. Демидов слал образцы с каждой оказией. В маленьких мешочках, подписанных карандашом, приезжала надежда: белая, серая, рыжеватая пыль. Мы лепили из нее пробники, обжигали и совали в горн, молясь технобогам.

Шестой образец выдержал. Он вышел из огня чуть потемневшим, но твердым, как алмаз.

Но стоило нам решить проблему с «желудком» нашего зверя, как выяснилось, что у него слишком слабые «легкие».

— Не тянет, — Кузьма бросил рукоять мехов и сплюнул на пол. — Хоть лопни, барин, не тянет.

Мы стояли перед увеличенным конвертером. Чтобы варить сталь промышленно, нужно было продуть сквозь расплав кубометры воздуха за считанные минуты. Наши меха, даже самые огромные, собранные из воловьих шкур, давали жалкий сквозняк.

— Еще людей поставить? — предложил Потап.

— Да хоть роту гренадер, — огрызнулся я. — Тут давление нужно постоянное и равномерное. Иначе металл застынет на фурмах.

Я сел на ящик, чувствуя, как одна проблема тянет за собой другую, как звенья ржавой цепи. Инновация — это не озарение, это бесконечный туннель, где за каждым поворотом требуют денег.

— Пар, — сказал я в пустоту. — Нам нужна паровая машина.

Потап перекрестился. Для русского мастерового 1819 года паровая машина была зверем диковинным и бесовским, обитавшим где-то на английских мануфактурах или у одержимого заводчика Берда.

— Дорого, — вздохнул я. — И ждать год.

Николай приехал вечером. Увидел стоящий цех, остывший конвертер и наши кислые физиономии.

— Почему стоим? — его голос был тихим, но от этого еще более неприятным.

— Нам нечем дышать, Ваше Высочество. В прямом смысле. Нужна воздуходувка. Мощная. Механическая. А крутить её должен пар.

— Так купите.

— Горный департамент заворачивает прошения. Говорят: «На опыты сие есть излишество, используйте конную тягу».

Николай побагровел. Он подошел к моему столу, смахнул чертежи и схватил чистый лист бумаги. Перо заскрипело так яростно, что брызги чернил полетели во все стороны.

— «Для нужд инженерных войск… критической важности… немедленно…» — бормотал он, выводя буквы. — «С личною ответственностью главы департамента…»

Он подписался, вдавив перо в бумагу, перечитал и швырнул лист на стол.

— Отправь с фельдъегерем. Если через неделю машины не будет, я лично приеду в департамент. И не с пустыми руками, а с вашей бракованной отливкой. Положу им на стол.

Бюрократическая машина скрипнула, чихнула, но провернулась. Подпись Великого Князя — это смазка, которой нет равных.

Через десять дней баржа причалила к нашему пирсу.

Это было чудовище. Машина завода Берда. Громоздкая, клепаная, похожая на толстого чугунного жука. Она пахла угольной гарью и маслом еще до того, как мы её запустили.

Устанавливали три дня. Потап ходил вокруг неё кругами, гладил маховик, ворчал что-то про «английскую хитрованность», но, когда мы развели пары, и поршень с шипением пошел вверх, его глаза загорелись.

— Мощь! — орал он, перекрикивая ритмичное «чух-чух-чух». — Живая сила, Максим!

Мы подключили вал к нагнетателю.

Загрузка. Двадцать пудов чугуна. Разогрев.

Я повернул вентиль.

Воздух ударил в дно конвертера с ревом взлетающего дракона. Это был не «сквозняк». Это был ураган. Пламя из горловины вырвалось на три метра вверх, ослепительно белое и гудящее.