Я отлепился от стены и шагнул ему навстречу. Он поднял на меня взгляд, но не увидел.

— Домой, — глухо сказал он, проходя мимо.

Ни слова больше. Я пошел следом, стараясь держаться на шаг позади, как тень.

Уже позже, собирая обрывки слухов, я восстановил картину. Мария Федоровна устроила не скандал, а сцену высокой трагедии. Она рыдала. Она напоминала ему об отце. Она сказала, что не переживет, если ее сын погибнет в какой-нибудь канаве. А потом жестко, властью матери и Императрицы, запретила ему покидать Петербург. Моя записка сыграла свою роль — она подтвердила, что он нужен здесь, но Мария Федоровна повернула это по-своему: «Вот видишь, ты полезен государству и в тылу, не смей бросать обязанности ради мальчишеской бравады».

Но самое страшное началось на следующий день.

Ламздорф, этот старый стратег, не стал почивать на лаврах. Он понял, что запрет матери — это только полдела. Энергию Николая нужно было куда-то деть, иначе она снова выплеснется в бунт.

И он предложил «лекарство».

Усиленная строевая подготовка.

Для Николая (а заодно и для Михаила, попавшего под раздачу за компанию) начался персональный ад. С шести утра — плац. Фрунт, маршировка, ружейные приемы до звона в ушах, до стертых в кровь ног.

— Выше колено, Ваше Высочество! — долетал до меня голос Ламздорфа через открытое окно мастерской. — Носок тянуть! Корпус прямо! Вы не на прогулке, вы будущий офицер!

Я смотрел на это из своего окна и понимал, что мы попали в ловушку. Мария Федоровна, желая уберечь сына от войны, невольно стала союзницей Ламздорфа. Генерал получил то, о чем мечтал — полный и тотальный контроль над временем и телом воспитанника. Теперь Николай приходил в свои покои только затем, чтобы упасть на кровать. Никакой гальваники. Никаких чертежей.

Ламздорф торжествовал. Я видел его на плацу — он ходил гоголем, похлопывая себя перчаткой по бедру. Впервые за полгода на его губах играла улыбка. Он вернул своего «оловянного солдатика» в коробку.

Николай молчал три дня.

Это было страшное молчание. Он выполнял команды безупречно. Он ел, пил, молился, маршировал. Но он перестал быть человеком. Он превратился в функцию. Идеальный механизм, лишенный желаний.

Я пытался перехватить его взгляд, когда он проходил мимо флигеля, но он смотрел сквозь меня. В его ледяном спокойствии читалось: «Ты хотел, чтобы я остался? Я остался. Наслаждайся».

На четвертый день, когда я уже собирался гасить лампу и уходить в запой от бессилия, дверь мастерской тихо скрипнула.

На пороге стоял Николай.

Он был в парадном мундире, видимо, только что с вечернего приема у матери. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, что казалось, он надел маскарадную маску.

Он прошел к верстаку и провел ладонью по холодному металлу тисков.

— Ты был прав, — его голос звучал тихо, без эмоций, словно шелест сухой бумаги.

Я молчал, боясь спугнуть этот момент.

— Я не могу поехать, — продолжил он, глядя на свои руки. — Мать… она плакала. И Император прислал депешу. Одобряет «учебные сборы» здесь. Круг замкнулся. — Он поднял на меня глаза. — Я остаюсь. Генерал думает, что сломал меня плацем. Пусть думает. Но раз мне не дают саблю, я возьму другое оружие.

— Штуцеры, Максим. Они должны стрелять за меня. Каждый француз, которого снимет наш егерь, будет на моем счету.

У меня перехватило дыхание. Это была трансформация. Он перестал биться головой о стену и решил эту стену разобрать. По кирпичику.

— Это правильный выбор, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как отступает страх. — Война выигрывается не только на поле боя. Она выигрывается в штабах и в тылу.

— Тогда к черту сантименты, — Николай резко пододвинул табурет и сел. — Доставай списки. Что у нас с Тулой?

Мы начали работать.

Оставаться в Петербурге, когда вся страна жила ожиданием войны, для Николая было пыткой. Это напоминало попытку удержать кипящий пар в котле с заклепанным клапаном: рано или поздно рванет, и осколками посечет всех, кто окажется рядом. Он ходил по мастерской как тигр в клетке, пинал стружки, ломал карандаши и смотрел на карту западных границ с такой тоской, что у меня самого начинало ныть под ложечкой.

Ярость, которую он не мог выплеснуть на французов, начинала разъедать его самого. Если не дать этому выходу, он либо сорвется и наделает глупостей, либо перегорит, превратившись в апатичную куклу.

Мне нужно было перенаправить эту энергию. Превратить разрушительный гнев в созидательную работу.

— Знаете, Ваше Высочество, — сказал я однажды вечером, когда он в очередной раз с ненавистью швырнул циркуль на стол. — Убить врага можно не только пулей. Его можно убить инструкцией.

Николай замер и посмотрел на меня исподлобья, как бык перед атакой.

— Ты издеваешься, Максим? Инструкцией?

— Да. Для наших солдат. Мы же говорили об этом. Что нужно сделать инструкцию для них по новым штуцерам. Мы отправляем в войска штуцеры. Триста стволов сейчас и еще двести к весне. Великолепное оружие. Но кто его возьмет в руки? Егерь Сидор, который всю жизнь пахал зябь, а из грамоты знает только крестное знамение?

Я взял со стола наш прототип и сунул его Николаю в руки.

— Вы дали ему скрипку Страдивари. А он привык играть на ложках. Если он начнет забивать пулю в ствол кирпичом, как в старом мушкете, он испортит нарезы за три дня. Если он не поймет, как брать упреждение, он не попадет и в сарай с десяти шагов. И тогда все ваши усилия, вся Тула, весь наш свинец — всё пойдет псу под хвост.

Николай молчал, взвешивая штуцер в руках.

— Нам нужно наставление, — продолжил я, развивая успех. — Не тот сухой уставной бред, который пишут штабные крысы в теплых кабинетах. Нам нужна «Библия стрелка». Полевое руководство. Такое, чтобы даже самый темный рекрут открыл, посмотрел картинки — и понял, как стать смертью для офицера противника.

— Картинки… — медленно произнес Николай.

— Да. Интерфейс для неграмотного пользователя. Вы умеете рисовать, Ваше Высочество. У вас глаз инженера и рука художника. Сделайте это. Станьте мозгом этих пятисот егерей. Вы не можете быть в окопе, но ваша воля будет направлять каждый выстрел.

Это сработало. Я увидел, как меняется его лицо. Злость ушла, уступив место деловому азарту. Он нашел свою войну. Войну, которую можно вести, не выходя из мастерской.

— Бумага нужна плотная, — сказал он, вдруг оживившись. — Чтобы от сырости не раскисла. И переплет кожаный, мягкий, чтобы в ранце не мялся.

— Организуем, — кивнул я. — Карла Ивановича озадачим. Доставайте тушь. Будем писать учебник по прикладной баллистике для крестьян.

Мы работали по ночам, когда дворец затихал и никто не мог помешать нашему «военному совету». Это было странное и завораживающее зрелище: будущий самодержец и попаданец из будущего, склонившись над верстаком при свете свечей, создавали первый в истории России комикс по убийству.

Я диктовал принципы. Николай переводил.

— Траектория пули — это парабола, — говорил я, чертя линию в воздухе. — Чем дальше цель, тем выше надо задирать ствол. Но как объяснить это человеку, который слова «парабола» в жизни не слышал?

Николай макал перо в тушь и начинал выводить на бумаге аккуратные линии.

— Скажем так: «Пуля падает, как камень, брошенный рукой», — бормотал он, штрихуя ствол схематичного ружья. — На триста шагов — целься в пуговицу. На пятьсот — в горло. На восемьсот — в кивер.

Он рисовал маленьких солдатиков. Французов. У них были смешные высокие шапки и длинные усы.

— А насчет ветра? — спросил он, не отрываясь от рисунка.

— Ветер сносит пулю. Если дует справа — целься правее.

— Нет, так он не поймет. «Правее» — это сколько? На палец? На ладонь?

Он нарисовал дерево, склонившееся под ветром. А рядом — прицельную планку и мушку, сдвинутую в сторону ветра.

— «Куда трава клонится, мушку двигай напротив», — написал он внизу корявыми печатными буквами.