Но зверю нужны были мозги. Потап с мужиками — это золотые руки, но нам нужна была теория. Инженеры.

Николай привел их лично.

— Знакомься, Макс. Мои «рекруты».

Трое молодых офицеров стояли навытяжку, сверкая эполетами и любопытством.

— Поручик Борис Якоби. Болен электричеством и химией в тяжелой форме, — представил Николай первого, невысокого, с живыми темными глазами. — Чуть не сжег казарму, пытаясь собрать вольтов столб из медных пятаков и солдатских портянок.

Якоби покраснел, но глаз не опустил. Наш человек.

— Штабс-капитан Демидов. Уральская кость. Металл чувствует лучше, чем собственную жену, — второй, плечистый и спокойный, коротко кивнул.

— И прапорщик Чижов. Математик. Считает быстрее, чем я думаю.

Я оглядел пополнение.

— Ну-с, господа офицеры. Добро пожаловать в ад. У нас тут грязно, шумно, и иногда взрывается. Экзамен.

Я взял мел и набросал на грифельной доске схему чугунной балки под нагрузкой.

— Рассчитать предел прочности. Время пошло.

Якоби схватил перо. Скрип, скрип. Три минуты.

— Готово.

Демидов возился дольше. Десять минут. Основательно, проверяя каждую цифру.

А Чижов… Чижов смотрел на доску, не шевелясь.

— Вы уснули, прапорщик?

— Нет, — он наконец подошел к доске. — Ваша задача некорректна, господин старший механик.

— Неужели?

— Вы не учли температурное расширение. Если балка в цеху при литье, и если она на морозе — это две разные балки.

Он взял у меня из рук мел и быстро написал на доске.

— Вот формула с поправкой на коэффициент.

Я посмотрел на формулу. Изящная и красивая.

— Приняты. Все трое.

Так началась наша двойная жизнь.

Официально «Лаборатория» клепала для армии шанцевый инструмент, улучшенные оси для лафетов и прочую скучную механику. Отчеты шли в министерство ровными стопками, интенданты были счастливы.

Но за закрытыми дверями, куда вход был только по пропускам с личной подписью Николая, творилось будущее.

Мы ввели режим секретности такой, что Тайная канцелярия удавилась бы от зависти. Журналы прошиты, пронумерованы и опечатаны. Чертежи — в сейф. Подписка о неразглашении — кровью (шутка, но взгляд Николая при этом был такой, что лучше бы кровью).

Потап, которого я назначил «начальником цеха», взял шефство над молодыми инженерами.

Это было забавно наблюдать. Седой бородатый мужик в фартуке и лощенный офицер с логарифмической линейкой склонялись над куском раскаленной стали.

— Смотри, барин, — гудел Потап. — Цвет видишь? Вишневый пошел. Рано. Жди, пока станет как закат перед грозой. Вот тогда и бей.

Книжная наука сплеталась с вековым чутьем. И это давало поразительные результаты.

Нашей главной целью стал капсюль.

Кремень — это прошлое. Осечки, дождь и медленная перезарядка. Европа уже баловалась с ударными составами, но всё это было кустарщиной. Нам нужен был надежный и дешевый медный колпачок с гремучей ртутью.

Я знал принцип. Формула гремучей ртути — фульминат. Громкое слово в прямом и переносном смысле. Но дьявол, как всегда, крылся в деталях производства.

Главным по «грому» стал Якоби.

Я выделил ему угловую комнату с толстыми стенами и мощной вытяжкой. Он пропадал там сутками, выходя только почерневший и пахнущий как преисподняя.

— Осторожнее, Борис, — предупреждал я. — Эта дрянь не прощает фамильярности.

— Я аккуратно, Макс. Я почти нащупал пропорцию. Спирт, азотная кислота, ртуть… главное — температуру держать.

Беда пришла в среду.

Громкий хлопок тряхнул здание так, что с потолка посыпалась штукатурка. Стекла в лаборатории Якоби вылетели наружу вместе с рамами.

Я был у двери через секунду. Дым, едкий и желтый. В углу кто-то стонал.

Якоби сидел на полу, прижимая руки к груди. Лицо в копоти, мундир превратился в лохмотья.

— Руки… — прохрипел он. — Глаза целы… Руки…

Мы вынесли его. Ожоги, посеченная кожа, кровь.

Я смотрел, как фельдшер бинтует ему кисти, и меня трясло. Это вам не чертежи рисовать. Это прогресс. Он требует жертв, и берет их не метафорически.

Николай примчался через час. Загнал лошадь в мыло. Влетел в цех, бледный, с перекошенным лицом.

— Жив⁈

— Жив. Руки обожгло, но пальцы на месте. Жить будет.

Он прошел в разгромленную лабораторию. Ступал по битому стеклу, смотрел на развороченный стол, на пятна копоти на стенах. Я ждал разноса. Ждал крика, приказа всё закрыть, прекратить опасные игры.

Николай повернулся ко мне.

— Удвойте меры безопасности. Толстое стекло, защитные маски, щипцы на длинных ручках. Придумай что-нибудь, ты же инженер, ты как никто другой это знаешь.

Он помолчал и добавил жестко:

— И продолжайте. Нам нужен этот капсюль. Борису — лучшее лечение и премию.

К новому году мы зализали раны. Лаборатория гудела. Двадцать человек — странная смесь из мужиков-самородков и дворян-ученых — работали как единый организм. Мы шли вперед. Через боль, через ошибки, но шли. Я смотрел на них и понимал: вот она, моя армия. Армия, которая изменит мир не штыком, а лекалом и ретортой.

Придворная жизнь — это не вальсы Шуберта и хруст французской булки, как любят показывать в фильмах и восхвалять в песнях. Это сложный гидравлический механизм, где вместо масла — лесть, а вместо пара — интриги. И если ты не следишь за манометром, тебя просто расплющит давлением.

Я стоял в углу бального зала Аничкова дворца, стараясь слиться с портьерой. Мой «парадный» мундир технического советника сидел неплохо, но я всё равно чувствовал себя водолазом на приёме у русалок. Мимо проплывали декольтированные плечи, звенели шпоры и шуршал шёлк. Воздух был густым от смеси тяжёлых духов, пудры и скрытого напряжения.

Николай был в центре внимания. Теперь, когда он стал генерал-инспектором, к нему липли, как стружка к магниту.

— Ваше Высочество, — щебетала какая-то статс-дама с необъятным бюстом, — ваш проект по углублению Кронштадтского фарватера… это так смело!

— Это геометрия, мадам, — вежливо, но холодно отвечал Николай. — И немного земснарядов.

Я наблюдал за ним и видел, как он изменился. Исчез тот забитый мальчик, что строил крепости из снега. Теперь это был молодой волк, который уже попробовал крови — пусть и технической. Он научился носить маску. Улыбаться, когда хочется ударить. Слушать бред, кивая с видом глубокой заинтересованности.

Но я слушал не дам. Я слушал офицеров.

Они стояли кучками у окон, попивая шампанское и стараясь не повышать голос. Гвардия. Цвет нации. Герои Парижа.

— … вчера читали про Северо-Американские Штаты, — донесся до меня обрывок фразы молодого поручика с профилем римского патриция. — Удивительное устройство. Президент избирается, сенат ответственный…

— А у нас? — горько усмехнулся его собеседник, кавалергард с шрамом на щеке. — А у нас Аракчеев строит деревни из оловянных солдатиков.

— Конституция — вот единственное лекарство, — тихо, но твердо произнес третий. — Закон должен быть выше монарха. Иначе мы так и останемся азиатской сатрапией с европейским фасадом.

Слова падали в бокалы, как капли яда. «Конституция». «Свобода». «Представительство».

В 2026 году эти слова были бы частью предвыборной программы любого депутата. Здесь, в 1817-м, они звучали как приговор. Я знал, чем это кончится. Сенатская площадь, картечь, виселицы и Сибирь.

Но они этого ещё не знали. Они были полны надежд, вдохновленные нашей легкой победой над Наполеоном. «Раз мы смогли победить тирана Франции, мы сможем победить тиранию дома». Логика железная, но смертельная.

Николай подошел ко мне через полчаса, когда объявили мазурку. Он выглядел утомленным.

— Пойдем, Макс. Дышать нечем.

Мы вышли на балкон. Ноябрьский ветер с Невы ударил в лицо, выбивая хмель и духи.

— Ты слышал их? — спросил Николай, глядя на темную воду.