Дальше… Подготовить Николая.

Не к экзаменам по латыни. И не к балам. Подготовить его к тому, что будет через полгода. К запаху крови, к виду отступающих армий, к горечи поражений и цене победы. Шестьсот тысяч человек перейдут Неман. Мир перевернется. И он должен встретить этот перевернутый мир стоя, с прямой спиной и ясным рассудком.

Я не стал записывать это. Некоторые вещи нельзя доверять бумаге, даже самой надежной. Бумага может сгореть или попасть в чужие руки. План остался в голове.

Я сложил лист, спрятал его во внутренний карман кафтана и встал.

Свеча зашипела, когда я потушил фитиль. Мастерская погрузилась в темноту, лишь догорающие угли подмигивали мне из поддувала печи.

Щелкнули два оборота замка. Я вышел на крыльцо.

Мороз ударил в лицо, заставляя кожу мгновенно стянуться. Двор был пуст. Снег искрился под луной, которая на секунду выглянула из-за туч.

Я поднял голову. Небо над Петербургом было черным и бездонным. Где-то там, за толщей облаков, за тысячами километров пространства и двумя столетиями времени, осталась моя прежняя жизнь. Уютный офис с эргономичным креслом, светящийся монитор, шум кофемашины, дедлайны по пятницам и отпуск на море.

Всё это казалось теперь сном. Ярким и таким бесконечно далеким.

Я глубоко вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как он обжигает легкие. Здесь всё было настоящим. Холод, опасность и ответственность.

— Ну что, Макс, — прошептал я в темноту, и пар вырвался изо рта белым облачком. — Время идёт. Ты жив. При должности. И план есть. Для попаданца без магии и роялей в кустах — очень даже неплохой результат.

Я поправил воротник и шагнул в снег, направляясь к своему флигелю.

Небо над Петербургом напоминало стираную портянку, из которой бесконечно сочилась ледяная морось, превращая снег в грязно-серую кашу. Но настроение в мастерской было еще хуже погоды.

Николай ворвался ко мне не как ученик и даже не как Великий Князь. Он влетел как вестовой, принесший дурную весть, от которой волосы встают дыбом даже у бывалых. Дверь грохнула о стену, едва не слетев с петель, и Кузьма, дремавший у печи, подскочил, уронив кочергу.

— Читай! — Николай швырнул на верстак смятый лист бумаги.

Я аккуратно разгладил документ. Это была копия депеши, написанная торопливым писарским почерком, с пометками «Срочно» и «В собственные руки графа Аракчеева».

«Агентура в Варшаве доносит: движение французских корпусов к Висле приняло характер необратимый. Замечено сосредоточение понтонных парков. Интендантские склады ломятся от провианта. По самым скромным подсчетам, Бонапарт собрал под ружье не менее четырехсот тысяч штыков и сабель только в первом эшелоне…»

Я поднял глаза на Николая. Он стоял посреди мастерской, бледный, с горящими глазами, и его грудь ходила ходуном, словно он лично бежал с донесением от самой Варшавы. Под мышкой он сжимал тубус с картами.

— Началось, — выдохнул он. — Максим, это война. Не дипломатические маневры, не бряцание оружием. Это вторжение. Четыреста тысяч! Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Я знал это лучше, чем любой аналитик Генерального штаба. Я знал даты, маршруты, знал, что будет под Смоленском и что — под Бородино. Но сейчас я должен был сыграть удивление и тревогу.

— Висла… — протянул я, делая вид, что взвешиваю информацию. — Это серьезно. Если они тащат понтоны, значит, рассчитывают на быстрые переправы.

Николай рывком выдернул карту из тубуса и расстелил её прямо поверх наших чертежей гальванических ванн, смахнув на пол угольный карандаш.

— Смотри! — его палец, дрожащий от напряжения, уткнулся в карту. — Вот Варшава. Вот Висла. Если они пойдут здесь… Даву, Ней, Мюрат со своей кавалерией… Они могут ударить клином на Вильно. Разрезать нас. Барклай будет вынужден отходить, иначе его просто сотрут в порошок.

Я смотрел на карту. Он всё правильно понял. Мальчишка, который еще не нюхал пороха, интуитивно уловил суть наполеоновской стратегии: концентрация сил на узком участке и сокрушительный удар.

— А Багратион? — спросил я, проверяя его. — Что будет со второй армией?

— Его отрежут! — почти выкрикнул Николай. — Бонапарт бросит корпуса Жерома и Понятовского ему наперерез. Петру Ивановичу придется драпать через болота, чтобы соединиться с Барклаем. Господи, Максим, это же катастрофа! У нас нет столько людей на границе!

В мастерской повисла тяжелая тишина. Только слышно было, как сопит Кузьма, переводя испуганный взгляд с меня на Николая.

— У нас есть пространство, — тихо сказал я. — И время. Наполеон привык бить быстро, в одной генеральной битве. А если мы не дадим ему этой битвы? Сразу?

Николай посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Отступать? Отдать пол-империи без боя? Ты понимаешь, что скажет дворянство? Что скажут в полках?

— Пусть говорят, что хотят. Главное — сохранить армию. Земли много, солдат мало.

Николай схватился за голову, начав мерить шагами тесное пространство мастерской. Сапоги стучали по доскам пола, как метроном, отсчитывающий последние мирные дни.

— Я должен быть там, — вдруг резко остановился он, повернувшись ко мне. Лицо его стало взрослым, совсем не таким, каким я привык его видеть за учебниками. — Я Романов. Мой брат там, Константин там… Я не могу сидеть здесь, пока враг топчет нашу землю. Я пойду к Александру. Я буду проситься в действующую армию.

Внутри у меня всё похолодело. Этого я боялся больше всего. Историческая правда была на моей стороне — в моей реальности пятнадцатилетнего Великого Князя на войну не пустили. Но история — дама капризная, и мое присутствие могло уже изменить расклады. Одно неосторожное слово, одна лишняя эмоция — и мальчишка окажется в гуще мясорубки, где шальное ядро не разбирает титулов.

— Ваше Высочество, — начал я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это… благородный порыв. Достойный мужчины. Но подумайте холодно. Как инженер.

— К черту инженерию! — взорвался он. — Там люди умирать будут! А я буду сидеть в Павловске и гальваникой заниматься? Ковыряться в носу, пока Мюрат жжет города?

— Вы там будете обузой, Николай.

Слова вылетели жестче, чем я планировал. Он замер, словно получил пощечину. Глаза сузились.

— Что ты сказал?

— Обузой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. Я пошел ва-банк. — Вы не офицер. Вы не командовали даже ротой в бою. Вам дадут свиту, охрану, адъютантов. Генералы вместо того, чтобы думать о диспозиции, будут думать, как бы шальная пуля не зацепила брата Государя. Вы станете гирей на ногах у штаба.

— Я могу сражаться как рядовой! С ружьем!

— С каким ружьем? Со штуцером? Один ствол против четырехсот тысяч? — Я подошел к верстаку и ткнул пальцем в карту. — Война — это не дуэль, Ваше Высочество. Это логистика, снабжение и резервы. Инженер в тылу, который наладит производство патронов или переправу, спасает больше жизней, чем один герой с саблей, которого зарубят в первой же стычке.

Николай молчал. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и я видел, какая буря бушует у него внутри. Гордость дралась с логикой. Честь требовала крови и славы, разум шептал, что «немец» прав.

— Ты трус, Максим, — наконец процедил он. Голос был тихий и злой. — Ты просто хочешь отсидеться. И меня хочешь привязать к… к этому проклятому верстаку. Потому что боишься.

Удар был ниже пояса. Кузьма в углу охнул и закрыл рот ладонью.

Я почувствовал, как к лицу приливает кровь, но заставил себя остаться на месте. Нельзя отвечать гневом на гнев. Он сейчас не меня оскорбляет. Он бьет по зеркалу, потому что ему страшно и стыдно.

— Да, я боюсь, — спокойно ответил я. — Я боюсь, что Россия потеряет будущего императора по глупости. Я боюсь, что все наши труды, все эти штуцеры, станки и формулы пойдут прахом, потому что вам захотелось поиграть в гусара. Смелость — это не лезть под пули без нужды. Смелость — это делать свое дело там, где ты нужнее всего.