— Так понятнее? — спросил он, показывая мне рисунок.

— Более чем. Это уже не тактика, это алгоритм выживания. Вы начинаете думать как командир диверсионной группы, Ваше Высочество.

— Я думаю как человек, который не хочет, чтобы его работу втоптали в грязь копытами, — буркнул он, но я видел, что похвала ему приятна.

Июль принёс жару и пыль. Война катилась к Смоленску. Барклай и Багратион огрызались, отступали и маневрировали, пытаясь соединиться. Аракчеев молчал две недели, и это молчание давило на нервы сильнее канонады.

Но потом пришло донесение из-под Витебска.

Это был настоящий триумф.

Две егерские пары, засевшие в густом кустарнике на фланге наступающей французской колонны, сделали невозможное. Они «выключили» конную батарею корпуса Даву.

В сухом рапорте это звучало буднично: «Огнем штуцеров выбиты номера расчетов и ездовые. Батарея не смогла развернуться вовремя. Французы были вынуждены выдвинуть пехотные цепи для прикрытия пушек, что замедлило темп атаки и позволило нашему арьергарду отойти без потерь».

Николай читал это письмо вслух, стоя посреди мастерской. Голос его звенел.

— Представляешь? Даву! «Железный маршал»! Его хвалёная артиллерия встала, потому что четыре русских мужика с нашими ружьями не дали им поднять головы!

К рапорту была приложена записка. Без печати, на клочке серой бумаги. Почерк Аракчеева был мелким и острым, как битое стекло.

«Ваша тактика работает. Французы нервничают. Продолжайте думать».

Всего семь слов. Но от человека, который обычно изъяснялся приказами о расстрелах или взысканиях, это было равносильно ордену Андрея Первозванного.

Николай перечитал записку и вдруг тихо, как-то по-детски рассмеялся.

— «Продолжайте думать», — повторил он, качая головой. — Ты понимаешь, Макс? Аракчеев… сам Аракчеев просит нас думать. Самый страшный человек в Империи, «Змей Горыныч» нашей бюрократии, просит нас думать за его генералов.

Он смеялся, и в этом смехе было столько облегчения и сброшенного напряжения.

Я не смеялся.

Я смотрел на записку и видел не похвалу. Я видел новый контракт. Контракт с дьяволом, если угодно. Аракчеев признал нас полезным инструментом. Эффективным лезвием.

А с инструментами не дружат. Их используют. А когда они тупятся или ломаются — их выбрасывают и берут новые.

— Это не просьба, Николай, — сказал я тихо. — Это приказ. И это значит, что ставки выросли. Теперь от нас ждут чудес по расписанию.

Николай перестал смеяться и посмотрел на меня серьезно.

— Значит, будем давать чудеса, — сказал он твёрдо. — Садись. Пишем второе дополнение.

— О чем?

— О мишенях. — Он подошёл к карте, где красная линия французов уже пожирала белорусские земли. — Мы стреляем по всем подряд. Офицеры, унтера, трубачи… Это хорошо, но мало. Нужна система.

Он взял карандаш и начал писать на полях черновика.

— Приоритет номер один: Офицеры. Без них пехота — стадо.

— Приоритет номер два: Артиллеристы. Особенно те, кто с банниками и фитилями. Пушка без канонира — кусок чугуна.

— Приоритет номер три… — Он задумался.

— Обоз, — подсказал я. — Интенданты и фуражиры.

Николай удивлённо поднял бровь.

— Ты предлагаешь стрелять по возницам? Это же… не по-рыцарски. Там часто гражданские.

— Война вообще дело не рыцарское, Ваше Высочество. Наполеон проиграет не потому, что у него кончатся солдаты, а потому, что его солдатам нечего будет жрать. Выбей интенданта, сожги телегу с овсом — и ты убьёшь больше врагов, чем пушечным ядром. Голод убивает надёжнее пули.

Николай поморщился, словно от зубной боли. Его дворянское воспитание бунтовало против такой «бухгалтерии». Стрелять в офицера — честь. Стрелять в возницу с мешком овса — работа для палача.

Но он посмотрел на карту. На Витебск, который уже был под французами. На Смоленск, к которому они шли.

— Хорошо, — выдохнул он. — Пиши. Обозные колонны. Фуражиры. Лошади.

— И рядовые? — спросил я. — Обычная линейная пехота?

— В последнюю очередь, — жёстко отрезал Николай. — Тратить пулю Минье и свинцовый нарезной выстрел на простого рядового, чья смерть ничего не изменит в управлении боем — это расточительство. Пусть с ними разбирается наша пехота в штыковой. Егерь — это скальпель. Он вырезает опухоль, а не кромсает всё подряд.

Мы сидели до утра. За окном серело петербургское небо, где-то далеко на границах Империи гремели пушки, а здесь, в тишине мастерской, два человека холодно и расчётливо решали, кому жить, а кому умирать на полях будущих сражений.

Я смотрел на Николая и видел, как война лепит из него кого-то нового. Кого-то страшного и великого одновременно. Инженера на троне.

И я понимал, что этот процесс уже необратим.

День рождения Николая в этом году, не смотря на то, что ему исполнилось шестнадцать лет, отметили скромно и в тесном кругу. Не были приглашены высокопоставленные гости, военная элита была на поле боя, а Ламздорфа Николай сказал, что видеть на ужине, посвященному его шестнадцатилетию, видеть не хотел, о чем заявил во всеуслышание.

Август выдался душным и липким, словно город накрыло мокрым шерстяным одеялом. Но тяжесть в воздухе висела не из-за погоды. Казалось, сам гранит на набережных пропитался новостями, которые с каждым днем становились все мрачнее.

Сводки с фронта больше не напоминали сухие штабные отчеты. Они походили на некролог географии. Витебск оставлен. Смоленск под угрозой. Русская армия пятится, огрызаясь арьергардными боями, но неумолимо сдавая версту за верстой.

В салонах Петербурга, где еще месяц назад звенели бокалы за скорую победу, теперь царила истерика, прикрытая веерами. Шепот полз по гостиным, как ядовитый дым. «Измена». «Барклай — немец». «Он продал нас Бонапарту». Патриотизм приобрел уродливые формы: дамы демонстративно забывали французский язык, а мужчины искали шпионов под каждой кроватью.

Я старался держаться подальше от этого серпентария, отсиживаясь в мастерской. Здесь было честнее.

Николай вошел тихо. Слишком тихо для шестнадцатилетнего подростка, чья страна горит. Он не поздоровался. Просто подошел к карте, висевшей на стене, и долго смотрел на крестики, которые уже подобрались к Смоленску вплотную.

— Они бегут, — глухо произнес он, не оборачиваясь.

В его голосе не было осуждения, только бесконечная растерянность. Мир, построенный на рассказах о суворовских чудо-богатырях, трещал по швам.

— Они отступают, Ваше Высочество, — поправил я, не отрываясь от чистки напильника. — Это разные вещи. Бегство — это хаос. Отступление — это маневр.

Николай резко развернулся. Его лицо перекосило от ярости.

— Маневр⁈ Мы отдали половину империи! Люди говорят, что Барклай боится драться. Что он просто ведет армию на убой, не давая ей шанса ударить в ответ. Почему никто не дерется, Максим? Почему мы просто уходим?

Он ударил кулаком по верстаку. Инструменты звякнули, подпрыгнув от удара.

Я отложил напильник и вздохнул. Настало время для разговора, которого я избегал. Пытаться объяснить стратегию «выжженной земли» мальчику, воспитанному на кодексе чести, — задача не из легких.

— Подойдите сюда, Ваше Высочество.

Я взял чистый лист бумаги и кусок угля.

— Представьте себе удава. Огромного, жирного и сильного. Это Наполеон. А теперь представьте кролика. Это его припасы.

Я нарисовал длинную извилистую линию.

— Голова удава здесь, под Смоленском. Она страшная. Там гвардия, там Мюрат, Даву, Ней. Они могут проглотить любую армию в генеральном сражении. Но хвост…

Я ткнул углем в начало линии, где-то у Немана.

— Хвост безнадежно отстал. Между головой и хвостом — сотни верст раздолбанных дорог, сожженных деревень и пустых полей. Каждый день похода этой огромной массы людей требует тысяч фунтов зерна, мяса и фуража. Возьмите калькулятор… простите, счеты. Шестьсот тысяч человек. Плюс лошади. Это не армия, это саранча. Она пожирает все вокруг себя.