Великий Князь не стал тратить время на придворные причитания или сборы свиты. Он рявкнул приказ седлать лошадей и погнал свой эскорт в столицу так, словно от скорости зависела его собственная жизнь. Я скакал следом, вцепившись задубевшими пальцами в поводья, и мой аналитический мозг уже выстраивал схемы. Ужасная трагедия создавала идеальный вакуум власти, который можно было заполнить правильным веществом.

Мы пересели в широкую плоскодонку прямо у Сенной площади. Я взял на себя весла, а Николай встал на носу лодки, вглядываясь в затопленные улицы. Он преобразился буквально на глазах. Куда-то исчез вежливый генерал-инспектор, уступив место предельно собранному кризисному менеджеру. Князь не цепенел от вида плывущих мимо трупов лошадей и обломков мебели. Он моментально оценивал обстановку, раздавая короткие, рубленые команды солдатам на соседних гребных судах.

— Эту баржу левее! Забирайте людей с крыши пекарни! — гремел его голос, перекрывая шум воды и крики обезумевших горожан.

Мы подплыли к покосившемуся фонарному столбу, за который судорожно цеплялся пухлый квартальный надзиратель. Полицейский трясся крупной дрожью, роняя фуражку в бурлящий поток.

— Какого дьявола ты здесь висишь, олух⁈ — рявкнул Николай, и бедняга едва не разжал пальцы от первобытного ужаса. — Где спасательные канаты? Почему склад с мукой не оцеплен⁈ Живо в шлюпку и греби к Гостиному двору собирать плотников!

Городская администрация попросту испарилась. Система управления рухнула при первом же серьезном гидродинамическом ударе. Мы доплыли до здания полицейской управы, где обнаружили обер-полицмейстера Эртеля. Чиновник сидел в кресле, тупо глядя в стену, а от его мундира разило дешевым коньяком, отчего слезились глаза. Пьян он был от страха или искусно симулировал невменяемость, чтобы сбросить с себя груз ответственности — не имело значения.

Большинство высокопоставленных сановников трусливо разбежались по незатопленным загородным дачам. Вакуум оказался абсолютным. И Николай шагнул в эту пустоту, не дожидаясь высочайших рескриптов или протокольных разрешений от Александра. Он фактически узурпировал управление затапливаемой столицей, направляя инженерные части на возведение временных дамб и вскрывая казенные склады с провиантом силами своих гвардейцев.

Я налег на весла, маневрируя между торчащими из воды каретами, и поравнялся с Николаем. Мои мышцы ныли от напряжения, куртка насквозь пропиталась ледяной влагой.

— Вы действуете как император, Ваше Высочество, — прошептал я, стараясь, чтобы мой голос не разносился над водой. — Люди видят это. Видят, кто на самом деле держит штурвал. Это хорошо… и дьявольски опасно.

Николай медленно повернул голову. По его бледной щеке размазалась уличная грязь, на воротнике дорогого сукна застряла гнилая щепка, а в глазах горел тот самый стальной, фанатичный блеск, который появлялся у него возле работающего конвертера.

— К черту опасность, Макс, — ответил он хрипло, стирая ледяную воду со лба тыльной стороной ладони. — К дьяволу интриги. У меня люди тонут. Греби давай.

Когда вода, наконец, неохотно начала отступать, обнажая изуродованный, покрытый илом Петербург, мы сменили лодку на чертежные доски. Я не спал двое суток, заливая в себя крепчайший черный кофе, и чертил схему системной профилактики. Это был подробнейший план восстановления: бетонные укрепления критических набережных, сеть дренажных водоотводных каналов и перенос резервных зерновых складов на естественные возвышенности.

Николай забрал туго свернутые ватманы и увез их в Зимний дворец. Он не стал выпячивать грудь, заявляя о своих спасательных подвигах. Он подал документы Александру сухо и безукоризненно вежливо, упаковав их в спасительную обертку «Проекта Инженерного ведомства по ликвидации последствий стихии».

План был утвержден государем мгновенно. Петербург начал зализывать раны, стуча топорами и звеня лопатами с небывалой для российской бюрократии скоростью. И самое главное — обыватели, стряхивающие грязь со своих пожитков, не задумывались о том, кто подписал бумагу о выделении средств. В их памяти намертво отпечатался высокий, перемазанный сажей и глиной молодой Великий Князь, который вытаскивал их из окон на своей раскачивающейся лодке.

Канцлер Нессельроде, наблюдая за этим всплеском искренней народной любви, буквально потемнел лицом на очередном приеме. Популярность младшего Романова рушила его хрупкие весы придворного баланса. Дипломат начал осторожно закидывать удочки, пытаясь расставить своих людей в комитеты по восстановлению города, чтобы перехватить финансовые потоки и заодно дискредитировать работу инженерных частей.

Пришлось задействовать всю сохраненную агентурную сеть и пустить в ход компромат из моего запертого блокнота. Пара намеков нужным чиновникам о возможных аудиторских проверках их старых грехов — и люди Нессельроде вежливо, но твердо отозвали свои кандидатуры, сославшись на слабое здоровье. Министр иностранных дел сухо сжал губы, поняв, что наткнулся на невидимую стену. Он отступил в тень, решив переждать, но я знал, что этот расчетливый паук никуда не исчезнет, а лишь сплетет новую, куда более смертоносную паутину.

Петербургская осень тысяча восемьсот двадцать пятого года выдалась на редкость мерзопакостной. Казалось, кто-то в небесной канцелярии перепутал вентили, окатывая столицу гнилым, парным теплом вместо положенного по календарю бодрящего морозца. Воздух пропитался влагой, и дышать приходилось словно через мокрую шерстяную шинель. Нева, вздувшаяся и злая, снова подобралась к самым краям гранитных набережных, злорадно облизывая ступени лестниц. До полноценного наводнения, способного смыть половину деревянных построек, дело пока не дошло, но мутная вода стояла пугающе высоко.

В городе явственно воняло болотом и тревогой. Запах оружейного масла и раскаленного металла в нашей ижорской вотчине постоянно смешивался с отчетливым ароматом поднявшейся со дна городских каналов гнили. Я то и дело тер саднящую шею, чувствуя, как липкая испарина собирается под воротником плотного сюртука. Столица ждала беды, и эта невидимая угроза оседала грязной росой на мутноватых стеклах мастерской. Люди на улицах старались перемещаться короткими перебежками, пряча потухшие лица за поднятыми воротниками.

Мы тоже поддались этому гнетущему настроению. Работали злее обычного, переругиваясь с подмастерьями из-за любой мелочи, срывая нервы на недотянутых болтах. Николай приезжал часто, требовал переделывать графики, придирался к качеству выплавки. Внутренний манометр империи зашкаливал, обещая скорый и весьма разрушительный прорыв магистрали.

И проклятая география нанесла свой удар совершенно ожидаемым, издевательски допотопным образом.

Весть настигла Великого Князя прямо в разгар нашего очередного инженерного спора. Мы стояли у широкого чертежного стола, яростно дискутируя об углах возвышения ствола на новом артиллерийском лафете. Николай весьма аргументированно доказывал необходимость усиления задней опорной оси, размахивая бронзовым циркулем перед моим носом. В этот момент дубовая дверь лязгнула петлями, и курьер из Таганрога, бледный как полотно, ввалился внутрь, протягивая конверт, перепачканный дорожной пылью.

Обычная фельдъегерская почта. Моя хваленая, стоившая сумасшедших денег и нервов телеграфная сеть охватывала лишь окрестности Петербурга. До берегов Азовского моря ей было еще очень далеко.

Медные и стальные провода банально обрывались там, где начинались бесконечные, разъезженные осенними дождями тракты. Я скрипел зубами от бессильной злобы, понимая, что расстояние по-прежнему диктует свои безжалостные условия огромной стране. Десять суток в пути. Взмыленный всадник загнал насмерть несколько лошадей, чтобы просто доставить запечатанный сургучом пакет в руки адресата.

Спор оборвался на полуслове, повиснув в спертом воздухе мастерской нелепым обрывком. Пальцы Николая отработанным движением сломали хрупкие печати. Я внимательно наблюдал, как его глаза скользят по неровным, спешно написанным строчкам. Краска стремительно сходила с его заострившихся скул. Лицо приобрело нездоровый пепельный оттенок, превратившись в застывшую маску.